ЛитМир - Электронная Библиотека
Содержание  
A
A

В её глазах вы будете всегда

Не слуги просвещенья, а холопы.

Александр Лысков УЗЛЫ

Родина… Это когда родные. Кровные. Родина, как государство, - это когда царский, королевский род вживе, в цвете. Не усекновён и не пресечён. На протяжении хотя бы последних пятисот лет. Хорошо быть англичанином, шведом, занзибарцем. У них отцы-матушки государственные живы. В каретах выезжают.

А мы - сиры, безродны. Безотцовщина мы. Блудь. У нас Путин с Медведевым. Или Ельцин с Горбачевым. У нас - 1605 год. И вовек никакого другого не предвидится.

Что там у нас еще светит? Нужен царь хотя бы с одной промилле династической крови в жилах. И обязательно человек состоятельный, благородный. Семейство его нужно образцово-показательное. И тогда через наших прадедов (не отцов и дедов, а именно только прадедов ) мы воссоединимся в нацию.

А иначе на свято место - Жириновский, Явлинский, Каспаров, Лимонов… Даже на звук - ребята с нашего двора. Лжедмитрии под соответствующими номерами. И так до конца русского века?..

Пишу в блокноте, сидя на постаменте памятника Николаю Второму в селе Тайнинском. Этот памятник взрывали когда-то. Мало им расстрела живого прототипа.

Теперь раны залечены. Оградка остроконечная. Выкошено вокруг в начале лета. Трава уже опять по колено. Цикорий. Пижма. Тысячелистник. Памятник в ссылке, на отшибе, в запустении. Но в то же время под присмотром церкви Вознесения у истока Яузы. Боже, какая чистая здесь Яуза! Родник!

Памятник на пустыре. Это символично. Пустырь… Может быть, последний из всех подмосковных пустырей. Слева надвигается жилмассив Перловской. Справа давит Мытищинская ярмарка. Да и Останкинская башня видна в полную высоту! Удержит ли церковь землю? Не даст второй раз взорвать? Или опять потащат куда-нибудь подальше с глаз долой несчастного нашего царя?

Памятник прост. Колокол на колоколе стоит. Царь в мантии - как колокол. И постамент - в виде колокола. Одна мысль. Одно измерение. И ни о чем тут больше не говорится, как только о набате.

Я на велосипеде нынче езжу по Подмосковью. Велосипеды нынче, как самолеты. Из космического металла. По авиационной технологии. Двадцатискоростные. С дисковыми тормозами. Педали - лишние. Машина сама едет. Заволакивай ее в электричку и слезай на любой станции, где "трава по пояс". Кати в глубину, в забытье. Обязательно что-нибудь интересное настигнешь. Вот вроде этого памятника работы Клыкова.

Но Русь велика. Чтобы добраться, например, до другого его памятника другому нашему Николаю, поэту Рубцову, велосипеда не хватит. После Вологды на семидесятом километре надо свернуть вправо и еще сто тридцать километров проехать до города Тотьма на реке Сухоне.

Это по пути на родину, и я нынче привернул.

Если от главной торговой площади этого городка идти к реке, то на берегу, на скамье вы и увидите Николая Рубцова. Сидит, закинув ногу на ногу (а ботиночки-то за семь рублей, на резиновой подошве, в таких же когда-то и я ходил). Сидит, руками обхватил колено. И как бы даже ногой покачивает.

Пальто внакидку, не застегнуто. Воротник поднят. И, конечно, - шарфик.

Вот, погулял по своей родной Тотьме и присел отдохнуть.

На скамье еще осталось место и хочется попросить разрешения сесть рядом, поговорить о погоде, о жизни.

Тотемские мужики приходят сюда выпить. Они с Рубцовым запанибрата.

А для меня он - ангел. По одну сторону поэтических райских ворот - он. А по другую - Есенин - стоит с гармошкой, прислонившись к косяку.

Но такого Есенина в скульптуре, кажется, никто еще не отлил.

А вот Рубцов сподобился.

Нет ни черточки одинаковой в памятниках Николаю-на-Яузе и Николаю-на-Сухоне.

Сиротская судьба Рубцова и царственная Романова ни в чем не пересекаются.

Только кончина у них одинаково жестока.

Одного "замочили в сортире".

Другого придушили подушкой.

Династия поэтов не пресекается.

А вот как быть с династией отцов нации?

Говорят языком автомобильных катастроф: восстановлению не подлежит.

А по мне, так есть вариант.

Институт президентства оставить нетронутым.

Патриарху теперь уже воссоединенной нашей церкви бросить клич по заграницам, по родовитым дворянским семьям. Выпросить, вымолить отрока на службу отечеству, поселить его лет на пять, до совершеннолетия, в отдаленный северный монастырь. Выпестовать там без пиара и помпы. Подготовить почву в народе молитвами и проповедями. И присягнут православные, вот те крест!

Евгений Головин ЛОРД ДЖИМ

"Шкипер бесшумно поднялся на мостик; он был в пижаме, и широко распахнутая куртка открывала голую грудь. Он еще не совсем проснулся: лицо у него было красное, левый глаз полузакрыт, правый, мутный, тупо вытаращен. Свесив свою большую голову над картой, он сонно чесал себе бок. Было что-то непристойное в этом голом теле. Грудь его, мягкая и сильная, лоснилась, словно он вспотел во сне, и из пор выступил жир. Он сделал какое-то профессиональное замечание голосом хриплым и безжизненным, напоминающим скрежет пилы, врезающейся в доску; складка его двойного подбородка свисала, как мешок, подвязанный к челюсти; Джим вздрогнул и ответил очень почтительно; но отвратительная мясистая фигура, словно увиденная впервые в минуту просветления, навсегда запечатлелась в его памяти как воплощение всего порочного и подлого, что таится в мире, нами любимом: оно таится в наших сердцах, которым мы вверяем наше спасение; в людях, нас окружающих; в картинах, какие раскрываются перед нашими глазами; в звуках, касающихся нашего слуха; в воздухе, наполняющем наши легкие".(Джозеф Конрад. "Лорд Джим")

Это шкипер парохода "Патна", перевозящего восемьсот паломников-мусульман через Персидский залив в Красное море. Пароход обслуживают четыре человека: шкипер, два механика и молодой штурман Джим - герой повествования. Со шкипером всё понятно. Механики - замурзанные выпивохи, мечтающие о стаканчике виски в аду своего машинного отделения. Во времена Конрада таких субъектов было полно в каждом порту от Индокитая до Малайских островов: наглые, пьяные, трусливые, ненавидящие свою работу, они мечтали только об одном: завалиться под стойку бара и проснуться, еще пьяными, под стойкой другого бара да так, чтобы нежданный приятель сторожил их пробуждение со стаканом в руке.

Вся эта нелюдь, несмотря на беспрерывную ругань и ссоры, отлично находит общий язык. Их соединяет, сплачивает, склеивает нечто общее, некий животный магнетизм, свойственный кускам человеческого месива. Своё, родное, общее - слова, быть может, лишенные смысла, но одинаковые - их не разрубить, не разорвать. Капитан и механики могут не понимать друг друга, строить друг другу всякие каверзы, говорить за спиной каждого всевозможные мерзости, предавать, продавать, но все они…свои.

Джим - элегантное недоразумение этой братии. Молодой, широкоплечий, с голубыми, немного мрачными глазами, в безукоризненном белом костюме, он не то чтобы не замечал остальных членов команды, он их холодно учитывал, не более того. Сын простого английского пастора, он поехал на Восток потому, что ему было скучно дома, потому, что закончил морскую школу, а вообще - непонятно почему. Он был одним из наших, повторяет капитан Марлоу, нарратор повествования, заинтересованный Джимом на дознании в суде.

В суде. С пароходом случилось бедствие в ночную вахту Джима. В душной, вязкой, штилевой тишине пароход вдруг перекатился через что-то совсем незаметно, словно, сказал Джим, змея переползла через палку. Переборка, разделяющая носовое отделение от трюма, сломалась, трюм наполнился водой. А на палубе, приткнувшись по разным уголкам, мирно почивали восемьсот паломников. Положение катастрофическое. Капитан и механики слегка посуетились и кинулись в шлюпку. И здесь для Джима наступила лимитная ситуация. Сигналы бедствия подавать бесполезно - горизонт пуст, паломников будить бесполезно - на пароходе оставалась еще только одна поврежденная шлюпка. И здесь Джим прыгнул в шлюпку, где сидели капитан и механики. Не понимаю, как это получилось, невольно, бессознательно, в каком-то забытьи, в какой-то секундной безотчетности, - так впоследствии он пытается объяснить свой поступок капитану Марлоу. Так один прыжок в шлюпку дает резон и написанию романа и погибели жизни Джима. Джозеф Конрад возвращается к проблеме чести, которую рыцарская Европа присоединила к "идеям" Платона. Это нечто сугубо неуловимое. Честь невозможно растолковать, запятнать, частично сохранить, искупить, невозможно спасти. Это непонятное, загадочное, незримое, главное проявление души в теле, которое делает человека человеком, одним из наших. Значит ли это, что капитан Марлоу снисходителен к Джиму и считает, что тот преувеличивает и слишком беспощадно к себе относится? Нет. Марлоу просто хочет ему помочь, полагая: вдали от родины, в работе, в сутолоке юго-восточных портов боль станет менее остра, угрызения совести менее жгучи. Тем более, обстоятельства благоприятствуют тому: пароход "Патна" неожиданно спасает от потопления французское сторожевое судно, товарищи Джима по экипажу исчезают неизвестно куда. Лишенный на суде штурманского свидетельства, Джим устраивается в торговой фирме "судовым клерком" и отлично справляется с этой работой. Судовой клерк обязан выплыть на катере или парусной лодке навстречу входящему в гавань кораблю и первым вручить капитану проспект своего торгового дома. Ловкость и сноровка почти всегда приносят удачу Джиму, хозяева им довольны. Но.

22
{"b":"111718","o":1}