ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

А под окном раздался не то грустный смех, не то плач — тонкий такой, жалобный, — а потом женский голос позвал тоскливо:

— Ингерд!.. Поди сюда, Ингерд!..

И что при этом приключилось с раненым, что бездвижно лежал на собольих шкурах! Он дернулся так, будто ему в сердце вонзили нож по самую рукоять, дернулся раз, другой и третий, заскрежетал зубами, захрипел, посинел весь.

А снаружи снег все скрипит, и брошенное дитя будто плачет, и разные голоса все зовут:

— Ингерд!.. Поди сюда!..

Ян от ужаса побелел, волосы на затылке зашевелились, его душа еще от страха, что с Гор принес, не избавилась, а знахарь по избе кружит в своем обрядовом танце, а раненый не в себе мечется, скрюченными пальцами шкуры рвет, будто встать пытается, да сил не хватает. Те раны, что подзаживать начали, пооткрывались, и кровь — густая, ало-синяя — хлынула из них.

— Держи его, — велел знахарь Яну. — Крепко держи!

Ян навалился на больного и едва совладал с ним, до того больной оказался здоровей здорового, будто демон в него вселился. Ян боролся с ним, весь перемазался его кровью, но сумел-таки прижать буйного к полу, чтобы тот не убил себя и его, Яна, заодно.

А сквозь стены, из-под половиц, через земляную крышу, сочилась песнь, от которой у Яна мурашки бежали по спине да по плечам:

Ой ты, речка — реченька,
Издалека волны свои катишь,
И не видишь слез моих,
И не слышишь плача моего
Горького, безутешного.
Потеряла я сыночка малого,
Малого, младшенького,
Золотоволосого.
Ой, ты, речка, речка быстрая,
Кинулась бы в воды твои чистые,
Чистые, стремнистые,
Отдала бы тебе жизнь свою
Пустую, опостылевшую,
Да другие детки не велят.
Ой, ты, речка, речка синяя,
Многомудрая,
Ты возьми печаль мою
В дали дальние,
Забери тоску мою,
Схорони на дне морском.
Коль сыночка не вернуть,
Так верни мне сердце прежнее,
Прежнее, непечальное…

И так продолжалось до той поры, пока ночь на день не повернула. Ухнул в чаще три раза филин, плач за окном утих, заскрипел снег под удаляющимися шагами, и окровавленное тело под руками Яна разом обмякло.

Страх отпустил Яна столь же внезапно, как и накатил, только дрожь в ладонях осталась. Знахарь как стоял с веткой тиса, которую собирался сунуть в жаровню, так и повалился на лавку, как колос под серпом.

— Кто это? — слегка заикаясь, тихо спросил Ян, словно боялся, что его услышат с улицы. — Бёрквы?

Бёрквами звались духи, прилетающие из-за Гор, чтобы забрать туда душу умирающего, и Ян никакого другого объяснения не нашел.

— Но почему ты не впустил их, колдун? Теперь они обязательно отомстят тебе и мне вместе с тобой!

— Это не бёрквы, — отозвался знахарь, с трудом поднимаясь, чтобы снять охранительные заклятья.

— Кто же это?

Знахарь принялся рассказывать:

— Уже теперь четыре дня тому назад, в полдень, пошел я к роднику, чтоб воды набрать перед пургой. Иду, значит, свое думаю, да вот гляжу — вороны вьются над деревьями, что у крутояра. Ну, вьются и вьются, мне-то что? Родничок-то расчистил, воды набрал, уже обратно повернул, а шагу ступить не могу! Будто держит кто, за полу назад тянет. Осерчал я, ногой в сердцах топнул, воду-то и пролил. Забыл, что не след от явного знака отмахиваться, вот наказанье и не задержалось.

Знахарь снял охранительные заклятья и немедля взялся врачевать больного, которому совсем худо сделалось. Кровь вытекала из открывшихся ран и подплывала под него, дыхание еле теплилось. Знахарь положил ему под голову ветку падуба, прочел заговор для покоя и сна, налил в кружку отвар коры шепчущего дерева.

— Подержи ему голову.

Ян послушно приподнял голову чужака, и знахарь влил ему в рот горькое снадобье.

— Вот и нашел я его на берегу крутояра, — продолжил он прерванный рассказ. — Лежит, уже снегом наполовину занесло, а вокруг лисы рыщут да вороны грают. Думал, мертвый, бросить хотел. Потом пригляделся — живой, пришлось забрать. Где на себе нес, где волоком тащил. Насилу дотащил. Лечить стал. Думал — помрет, так помрет, выправится — хорошо. Две ночи от него не отходил, а он лежит, не шевелится, будто все равно ему, жить иль помереть. Слушай, Ян, поди-ка ты умойся. Глядеть на тебя невмоготу.

Ян не видел сам себя, увидел бы — не узнал. Весь в крови, будто зверя свежевал.

Помылся он, знахарь достал из сундука меховое одеяло, переложили они на него раненого, а шкуру, пропитанную кровью, свернули и засунули под лавку, чтоб потом почистить снегом.

— А ночью третьего дня пришли за ним. Мне-то и невдомек, защитой дом обнес некрепкой, обычной, а они-то как заголосят под окном, как завоют слезно, с причитанием. Я прилег было — устал накануне, — а тут вскочил, а они уже в дверь стучат. Начал я заклятья творить, а про себя думаю: ну все, смерть моя пришла. Гляжу, чужак-то дергается, точно в него горящей головней тычут. Тут уж я не на шутку перепугался, кого, думаю, в дом приволок? А сам все заговоры читаю, со страху даже те вспомнил, какие еще в детстве слыхал. А как филин ухнул, так все успокоилось.

— Да ведь бёрквы это, колдун! — тихо воскликнул Ян. — С кем ты тягаешься?!

— Нет, не бёрквы, — твердо возразил знахарь. — Бёрквы следов на снегу не оставляют. Я поутру вышел — вокруг моей избушки все истоптано, и следы в лес тянутся. Да и домовой помалкивал, затаился где-то со страху. Нет, то не бёрквы были. Они теперь в третий раз придут и либо выманят его, уж не знаю, зачем он им понадобился, либо уберутся насовсем. Но теперь-то мне имя его известно, попробую составить на него заговор-оберег.

Ян вдруг сообразил, что ему самое время убираться отсюда подобру-поздорову, и сказал как можно беспечнее:

— Ну, мне пора, светает уже, я и так задержался. Я к тебе завтра загляну.

Знахарь выпрямился от жаровни, из которой гусиным крылышком выгребал пепел, и поглядел ему в глаза. Опять Ян почувствовал себя ниже ростом, и ему стало нехорошо.

— Бежишь, Ян Серебряк? — прямо спросил знахарь. — Боишься?

— С чего ты взял? — нахмурился Ян. — Я же ничем не помогу тебе.

— Может, твоя помощь и не пригодится, но буде она понадобится, ты не откажешь мне.

— И что я должен делать?

— То же, что и сегодня: держать его, чтоб не убежал.

Ян понял, что попался. Уйти, поссорившись с колдуном, нельзя: он может наслать порчу на него и на весь его род. Но и остаться здесь, чтобы еще раз услышать жуткое пение под окном, тоже было равносильно порче. Правду говорят люди: водишь дружбу с колдунами — жди беды. Ян забыл об этом и вот поплатился.

Угрюмый, он сел в угол так, чтобы видеть одновременно и знахаря, и раненого чужака. "Вот ведь какая несправедливость, — думал Ян, — я сильнее колдуна, здоровее, а победить его не могу. Да чтоб меня, если с ним тягаться буду!"

Много лет тому назад, когда Ян был еще босоногим мальчишкой, он тайком от отца пробовал обращаться в сокола, что умел каждый воин его клана. Разумеется, эти несвоевременные попытки не преминули отозваться бедой: как-то раз он взлетел, но сил не хватило поймать ветер, и он, ломая хрупкие крылья, упал в лес, прямо к ветхой избушке знахаря.

Знахарь, как ему и положено, был нелюдим, в населенных местах появлялся редко, и за помощью к нему шли сами. Пользовал он, по большей части, клан Серебряного Сокола, потому как сам был выходцем из него, но и другим не отказывал, из какого бы племени к нему не приходили.

— Чего набычился? — спросил знахарь Яна. — Чего в угол забился? Сам на себя страху напустил, аюл.

3
{"b":"135475","o":1}