ЛитМир - Электронная Библиотека
Содержание  
A
A

Агустин поручил Хосе Антонио Эчеварри возглавить правительственные войска, действовавшие против повстанцев. Тем временем император, как утверждали, сильно пивший, переехал в загородную резиденцию в Сан-Косме, используя ее как личную собственность, к великому неудовольствию ее высокородных владельцев. Внешне он демонстрировал уверенность, как это видно из письма Эчеварри: «Со всех уголков империи, куда дошли вести о поступке Санта-Аны, мне пишут письма, полные негодования против этого жалкого негодяя, а общественное спокойствие не было нарушено никоим образом, несмотря на все усилия тех, кто надеется на скорое продвижение и увеличение сколоченных состояний. И я полагаю, что выходка Санта-Аны… скорее всего принесет нам больше пользы, чем зла. Мы сможем очистить землю от сорной травы, чтобы потом она нам принесла добрый урожай».

Небольшая армия Герреро на юге в конце января 1823 года была атакована силами роялистов под командованием бригадира Хосе Габриэля де Армихо. Главарь повстанцев, тяжело раненный, сумел скрыться, спрятавшись в овраге, а затем был вылечен крестьянином-индейцем. Правительство сочло его погибшим. Поскольку Санта-Ана был зажат в Веракрусе, Агустин решил, что волнения легко подавлены, и День империи отмечался в Мехико праздничными гуляньями и боями быков.

Эчеварри получил приказ продолжать осаду Веракруса, но здесь Санта-Ана обосновался прочно: испанцы обещали ему свою помощь в восстании, а также продолжали снабжать его по морю. Отчаявшись взять Веракрус, 1 февраля 1823 года Эчеварри и его командиры договорились с Санта-Аной о перемирии. Оно получило название «План Каса Маты», и по его условиям предстояло избрать новый конгресс (Санта-Ана ранее требовал созыва прежнего конгресса), взамен чего армия вновь обещала верность императору: «Поскольку неоспоримым фактом является то, что суверенитет остается основной целью нации, конгресс будет созван с максимальной быстротой… Армия никогда не будет покушаться на персону императора». Это был забавный компромисс. Поскольку император был скор на решения, он призвал самого себя к созыву нового конгресса. Но в то же время это было и актом бунтарства со стороны его командующего, ибо Эчеварри не был уполномочен ни вести переговоры с Санта-Аной, ни заключать с ним какие-либо соглашения; фактически это был отказ действовать в направлении главной цели Агустина — сокрушить Санта-Ану.

Поскольку «План…» декларировал верность императору, у него быстро появилось много сторонников в изолированных гарнизонах, являвшихся основой мексиканской военной системы; его положения о децентрализации военной и политической власти, которые предоставляли центрам провинций достаточно самоуправления, являлись как бы посланием к военным командирам и к тем, кто обладал реальной властью на местах. Гарнизоны Оахаки и Пуэблы тут же высказались в поддержку документа, но даже в этом случае примкнувших насчитывалось около тысячи бойцов из тридцати тысяч номинально лояльных Агустину. В очередной раз он послушался своего инстинкта и предпочел компромисс и переговоры. «У меня достаточно силы и ума, чтобы заставить подчиняться мне и выказывать уважение, а это могло бы стоить крови, но, пока это зависит от меня, ни капли крови не прольется» — достойный восхищения гуманистический подход к проблеме, однако абсолютно неверный в то время и в тех обстоятельствах для человека, желавшего сохранить престол. Его оппоненты продолжали заявлять о своей верности ему, выискивая в то же время любую возможность, чтобы перехватить инициативу.

В конце февраля газеты донесли детали основных положений «Плана…» до самых отдаленных провинций; статьи о децентрализации власти оказались столь привлекательными, что города и их гарнизоны один за другим стали высказываться в его пользу. А поскольку в нем позиция императора формально поддерживалась, многие полагали, что они проявляют свою лояльность ему. И вдруг генерал Педро Негрете, доверенный адъютант Агустина, отправленный для переговоров с мятежниками, объявил, что переходит на их сторону.

ГЛАВА 43 ВОЗВРАЩЕНИЕ

В Мехико основные армейские подразделения разбежались, а политические заключенные, например Бустаманте и падре Миер, были освобождены. Теперь император контролировал только часть столицы и провинцию Чьяпас на юго-востоке страны. У него не было иного выбора, как выполнить требование повстанцев — восстановить прежний конгресс. Делая это, он надеялся, что они сдержат свое обещание и останутся лояльны к нему как к конституционному монарху. Конгресс начал свою работу в марте 1823 года. Его открыл сам Агустин (что было для него невиданным унижением), он призвал к национальному примирению. Агустин перенес штаб-квартиру в свою загородную резиденцию в Такубайе. Затем он вошел в Мехико во главе Первого ударного батальона. Его приветствовали толпы сторонников, и, когда он попытался уехать, люди распрягли его лошадей и втолкнули карету обратно во двор его городского дворца. Во время этой свалки он даже потерял часы. С балкона дворца он обратился к толпе с речью. Агустин призвал всех соблюдать мир и порядок. Во дворце совсем не было еды, поэтому он был вынужден одолжить немного шоколада у епископа Переса из Пуэблы, который жил напротив. Недоброжелатели Агустина утверждали, что он сам организовывал демонстрации в свою поддержку, но их масштаб свидетельствовал об обратном: они были слишком грандиозны, что исключало подобные подозрения. Да было и много других свидетельств того, что он по-прежнему популярен среди простого люда. Ползли слухи о назревающем восстании против латифундистов.

Конечно, пропасть, разделявшая бедных и богатых, была огромной. Вот как Фанни Кальдерон де ла Барка, англичанка, бывшая замужем за испанским дипломатом, описывала женщин из высшего креольского общества: «Одна могла быть одета в ярко-красную атласную юбку и розовое атласное платье с лентами цвета юбки поверх нее. Другая могла быть в богатом платье из голубого атласа, из-под которого виднелась пурпурная, атласная же, нижняя юбка… На всех были бриллианты и жемчуг… Я ни одной не видела без серег, ожерелья и брошей». Пойнсетт, американский посол, пишет о вопиющей разнице между богатыми людьми и «прокаженными» — нищими Мехико:

«Перед храмами и на прилегающей территории мы увидели необычайно много попрошаек. Они выставляли напоказ свои ужасные язвы и уродства, чтобы вызвать нашу жалость. Я посмотрел на одного из них, завернутого в большую белую простыню. Как только он понял, что привлек мое внимание, то приблизился ко мне и, открыв свое одеяние, начал демонстрировать мне свое обнаженное тело, сплошь покрытое язвами… Ни в одном городе Италии нет столько несчастных нищих, и ни в одном городе мира нет столько слепых».

Конгресс, запаниковавший при первых признаках недовольства, издал декрет, согласно которому правительство должно было поддерживать порядок, но Агустин держал своих солдат за городом. 17 марта тут и там начали вспыхивать стычки, и казалось, что Мексика вместо войны за независимость движется к гражданской войне между городскими массами, поддерживающими императора, и аристократией, средним классом и провинциальной элитой, поддерживающими всех, кто против него. После нескольких дней бездействия 19 марта Агустин ошеломил всю страну, объявив о своем отречении. Он заявил, что занимал трон неохотно, а теперь освобождает его, стремясь избежать гражданской войны. Он выразил добровольное согласие удалиться в изгнание и просил две недели на завершение личных дел. Через несколько дней «армия освобождения» повстанцев вошла в Мехико, где была встречена населением враждебно. Семь человек были убиты и пятьдесят арестованы в ходе кровавых схваток. Решение Агустина прозвучало как гром среди ясного неба. Повстанцы не требовали отречения императора, хотя, несомненно, оно могло их обрадовать.

Возможны три разумных объяснения этому шагу. Он действительно очень не хотел гражданской войны в стране, к тому же, будучи столь популярен среди народных масс, в армии он почти не имел сторонников. Кроме того, он не видел возможности управлять страной при оппозиционном конгрессе и фактически автономных региональных правительствах. Его попытки поднять налоги были заморожены на долгие месяцы. И он, вероятно, полагал, что вслед за его уходом последует такая анархия, что империя вновь призовет его.

134
{"b":"146185","o":1}