ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

Первым, тяжело ступая и сердито бормоча что-то себе под нос, появился Иосиф Викторович: похоже, его опять вынули из постели.

— Ну? — поинтересовался он вместо приветствия, недовольно оглядев холл. — Может, проще перейти на службу в областное отделение или и вовсе на Варшавку?! Хотелось бы знать, почему сюда вызывают нас, а не тех, кому положено вести здешние дела… У нас что — вся областная прокуратура в отпуске?! Вы как хотите, Анна Алексеевна, а я завтра же буду подавать рапорт… Ладно, ведите меня к очередному здешнему трупу…

Заметив, как содрогнулась Эля, Калинкина дождалась, когда эксперты пересекли холл, вновь коснулась ее плеча. На этот раз голос Ани звучал куда искреннее:

— Не обращайте внимания, он просто старый ворчун, а на самом деле прекрасный старикан и специалист высококлассный… Извините его.

И, не глядя больше на Эльвиру, Калинкина устремилась следом за Ребровым, уже достигшим кухонного коридорчика. На душе у Анны Алексеевны было удивительно муторно, хотя на самом деле она должна бы радоваться, ведь как ни крути, как ни верти, а от очередного «висяка» они избавились!.. Жаль, что не полностью самостоятельно, но впереди еще полно рутинной работы, связанной с восстановлением по крупицам всей картины этих преступлений, поскольку в деле не должно остаться ни единого белого пятнышка.

Конечно, в целом все и ей, и Реброву было ясно, тем более что на молотке, которым убили сестру Любомира, удалось найти отпечатки пальцев преступника, и теперь дело только за экспертизой, которая, как обычно, будет тянуть и тянуть, и Реброву наверняка придется, дабы ускорить процесс, наведаться к нужному человеку с бутылкой… В наше время дело это обычное, поскольку очередь и впрямь имеет место, а на экспертизу холодного оружия едва ли не больше, чем на огнестрельное…

Но все это — и впрямь рутина, ерунда, мелочи… Так почему же все-таки так тошно на душе?

Уже с порога Аня оглянулась на сжавшуюся в кресле Элину фигурку, неподвижную, словно окаменевшую. И только тут поняла, в чем дело.

Оказывается, ей тоже было страшно жаль их всех — этих самых презираемых ею «аристократов», чуть ли не впервые в жизни по-настоящему жаль людей, которые находились, да и сейчас все еще находятся под ее, капитана Калинкиной, следствием… И эту стойкую старуху генеральшу, на самом деле наверняка насквозь больную и слабую, и потерпевшую полное фиаско со своей вожделенной карьерой Эльвиру, намылившуюся в домохозяйки (одна мысль о подобной участи вызывала у Калинкиной ужас!), и дураков-сыновей генеральши, которые в отличие от женщин не умели справляться с ситуацией, а то, что они дураки, Аня тоже не сомневалась. И даже эту потрепанную жизнью вульгарную штучку, окрутившую младшего из них, пожертвовавшую для этого даже собственным ребенком, ей вдруг тоже сделалось жаль… Не хотела бы она очутиться на месте этой Маши!..

— Ань, ты чего тут стоишь? Пошли! — это был вернувшийся за действительно застывшей в коридорчике Калинкиной Ребров.

— Иду… — сказала она. И неожиданно для себя добавила: — Вот бедолаги… Надо же такому случиться!..

Ребров удивленно посмотрел на Калинкину и вдруг улыбнулся:

— Рад, что ты им сочувствуешь… Теперь понимаешь, как мы с тобой хорошо живем по сравнению с теми же Паниными?.. Так что кончай киснуть, Анюта, черт с ним, с твоим Серегой, и это, как сказал царь Соломон, тоже пройдет…

— До чего ж ты умный, Ребров, — усмехнулась Калинкина. — Про царя Соломона — и то откуда-то знаешь… Во менты пошли!..

В последний раз они покидали особняк Паниных, как и в первый, ранним утром, на рассвете. Небо было уже совсем светлым, прозрачным, и только на востоке светились плавленым золотом и еще удивительно красивым зеленоватым оттенком два вытянутых вдоль горизонта облачка. Вот-вот должно было встать солнце.

Аня немного замешкалась и пропустила вперед всю следственную группу, загружавшуюся в машины, втянула воздух и вдруг увидела, что распустилась сирень, которой здесь, на Беличьей Горе, было целое море — и фиолетовой, и белой, и темно-синей.

— Паша, — окликнула она опередившего ее Реброва, — ты только посмотри!

Он вернулся и, проследив за ее взглядом, улыбнулся:

— Да, я сразу, как мы вышли, заметил…

— Как это так — за одну ночь? — Ане ужасно не хотелось забираться в душное нутро «канарейки».

— Разве ты не знала, что цветы всегда распускаются ночью? Такой закон природы… Анька, пошли, спать хочется — смертельно… Ну хочешь, я тебе веточку сломаю? Будешь сидеть и нюхать!

— Не вздумай! Такую красоту портить. А откуда ты знаешь, что цветы распускаются по ночам?

— Сама сказала, что я умный, — усмехнулся Ребров. И, воровато оглянувшись, все-таки сломал веточку сирени и сунул ее Ане в руки.

27

Постояв немного на крыльце, он нерешительно спустился вниз и, немного подумав, медленно побрел по боковой тропинке в глубь сада. Вот уже вторую неделю ему казалось, что все вокруг никакая не правда, а какой-то длинный-предлинный сон. Взять, например, маму: она всегда была самой красивой мамой на свете, а еще — самой веселой. И все ему завидовали… Теперь же, когда его по маминой просьбе — так сказала новая бабушка, абсолютно не похожая на прежнюю — привезли в этот огромный дом с огромным садом, маму он нашел очень грустной, совсем не похожей на себя. Раньше они так здорово играли с ней и с Ленкой в мяч, бегали наперегонки, боролись — кто кого — и потом вместе кормили морскую свинку Розу и белую крысу Катьку из живого уголка… А теперь что?

Конечно, если разобраться, огромный дом, в котором, оказывается, живет его мама, место очень интересное, а в саду, похожем на настоящий лес, полным-полно всяких таинственных уголков — так же, как и в самом доме, в которых можно здорово спрятаться. Но делать это в одиночестве, без Федьки и Ленки, было неинтересно и скучно. И наверное, если бы все действительно оказалось сном, Ванечка, проснувшись, обрадовался бы не на шутку…

Больше всех мальчику нравилась, пожалуй, его новая бабушка, которую он пока что ни разу бабушкой не назвал. Потому что не верил, что прежняя баба Валя вот так вот взяла — да и уехала насовсем, ни слова ему не сказав, как утверждала мама и еще одна новая незнакомая тетя Эля, которая готовила всем обед и даже выстирала вчера ему две майки и шорты, ни слова не сказав насчет того, что он все это умудрился испачкать за один день. Нравится ему тетя Эля или нет, Ванечка не знал. А вот про дядю Володю, тети Элиного мужа, знал точно, что нравится: он здесь был самый веселый, и когда шутил, подмигивал Ванечке тайком от остальных, и даже один раз сам позвал его вместе чинить машину, на которой каждое утро уезжал на работу, а потом возвращался и первым делом начинал совсем не сердито ругать тех, кто эту машину собрал на заводе. Ужасно смешно говорил, что им всем надо поотрывать руки и что они у них обе «левые».

А больше всех Ванечка боялся дядю Женю, который почему-то жил в маминой комнате и про которого новая бабушка говорила, что этот дядя Женя теперь его, Ванечкин, отец… Все это было странно и как-то боязно, потому что сам дядя Женя с Ванечкой почти не разговаривал, только иногда смотрел на него издали такими глазами, как будто Ванечка что-то натворил. А потом раз — и отводил взгляд, делая вид, что и вовсе не замечает… Никаких отцов ни у кого из Ваниных друзей и знакомых никогда не было, и как надо относиться к этому отцу — дяде Жене, который с ним даже не разговаривал, мальчик не знал. От этого становилось тоскливо и все сильнее хотелось обратно к Ленке, Федору, воспитательнице Ирине Петровне и даже к строгой директрисе, заставлявшей всех после обеда спать…

На самом деле сегодняшний день мог бы стать совсем даже неплохим, потому что мама впервые за все это странное время встала со своей постели и даже надела красивый красный сарафан, а потом взяла — и спустилась вниз и вышла на веранду вместе с Ванечкой. Они немного постояли обнявшись, и, хотя у мамы дрожали руки, все равно ему сделалось хорошо и весело оттого, что она улыбалась и глаза у нее были почти такие же, как раньше. Но потом за мамой спустился дядя Женя и чуть ли не силой увел ее обратно, сказав, что маме почему-то еще нельзя вставать, и он пожалуется доктору, что мама нарушает режим.

56
{"b":"150125","o":1}