ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

После этой короткой заминки в рутинном рабочем процессе Каспаров без особых беспокойств свел следующие четыре игры к ничьей — и вышел победителем со счетом 12 1/2:7 1/2. На вопрос, какая из партий была его любимой, Каспаров отвечал: «Не знаю, потому что, к несчастью, я делал ошибки в каждой игре». Это можно было интерпретировать и как знак скромности — и высокомерия; также это был упреждающий удар по тому, кто станет следующим его соперником. Но и, помимо все прочего, это напоминает нам, что лучшие шахматы содержат в себе стремление не просто к победе, но и к чему - то большему: к идеалу, гармонии, которая порождает безупречное сочетание креативности, красоты и силы. Так что неудивительно, что рано или поздно в сравнениях шахматистов возникает Бог, хотя бы и только в языке. «Я ищу самый лучший ход. Я играю не против Карпова, я играю против Бога», — сказал Каспаров на чемпионате мира 1990 года. Найджел Шорт, выиграв свою Восьмую партию против Карпова, был еще более дерзок: «Я играл как Бог».

Однако отношения англичанина со Всемогущим — не только соревновательные, но также и (как и подобает будущему члену парламента от партии тори) деловые. Кейти Форбс предала гласности тот факт, что Шорт, готовясь к важным матчам — помимо всего прочего, — «захаживал в церковь, хоть он и атеист». Странная привычка, которая стала казаться еще более странной, когда Шорт разъяснил ее во время своего матча против Карпова в Линаресе: «Сначала я сказал: «Пожалуйста, Господи, дай мне выиграть эту партию», но затем осознал, что просил слишком многого. Так что вместо этого я попросил: «Господи, пожалуйста, дай мне силы победить этого истукана». По ходу своего следующего матча, с Тимманом, Шорт прокомментировал свои атеистические молитвы более подробно. Да, он был неверующим, признавал он, но «приходится ведь как-то приспосабливаться». За это мы не должны относиться к нему слишком сурово — это всего лишь более грубая версия паскалевского пари о том, существует Бог или нет [170]. После его уникальной и блистательной победы в Шестнадцатой партии, среди шквала специфических вопросов («А если бы f5 Ь6 cxd4 Nd8 Вс2, то не мог ли бы он свести дело к ничьей вечным шахом?» и тому подобное), я задал Шорту вопрос, не оставил ли он во время финала свое обыкновение захаживать в церковь. Словно бы вдруг поперхнувшись, он издал нечто вроде гортанного квохтания — реакция, которая обычно предшествует его ответам на вопросы, не имеющие отношения к шахматам, и сказал: «Нет». Но может быть, он посещал церковь на более ранних этапах состязания? Шорт выглядел слегка озадаченным, как если бы какой-то псих просочился сквозь пресс-атташе и, дождавшись-таки своих пяти минут славы, обвинил его в предательстве Всемогущего. «Пожалуй, стоило бы», — вежливо ответил он.

Да уж, пожалуй. После проигрышей в спорте на свет божий вырывается уйма всяких факторов «если бы», среди которых Бог (как водится) самый неуловимый. Если бы только Шорт сэкономил чуточку больше секунд на обдумывании в дебютной партии и/или принял каспаровское предложение о ничьей. Если б только не случилось всей этой дурацкой катавасии с его тренером, которая, помимо всего прочего, привела к потере базы данных. Если б только он дожал Десятую партию, когда с этим мог справиться даже и играющий с завязанными глазами член клуба четырех коней. Если б только он мог удержать свой счет в играх с черными фигурами в хоть сколько-нибудь приемлемом соотношении. Если бы он почаще подхватывал простуду, как в тот момент, когда выиграл Шестнадцатую партию. Все эти «если бы» сводятся к главному, самому жестокому «если»: если бы только он не играл с самым сильным, самым конкурентоспособным, самым харизматичным, самым плотоядным шахматистом в мире. Что, что случилось с Найджелом Шортом по осени в Театре Савой, лучше всего можно передать его собственными словами: заманили, задавили, отмудохали.

Декабрь 1993

Шорт так и не оправился от этого поражения: на следующем чемпионате мира Гата Камский разгромил его со счетом 5'/2: l'/г. Гроссмейстер Дэниэл Кинг через некоторое время появился на разворотной рекламе Audi А6: «Обоим перед тем, как пойти, надо подумать». Но тогда как у обычного гроссмейстера «обдумывание следующего хода занимает несколько минут, Audi А б справляется всего за 0,006 секунды».

13. Фатва

Месяц назад я принимал участие в благотворительном мероприятии в пользу одного стесненного в средствах оксфордского колледжа: пара поэтов, пара прозаиков и пара музыкантов развлекают публику как умеют. Все шестеро вошли в зал и потихоньку уселись в первом ряду. Ведущая вечера начала с того, что извинилась за то, что мой разафишированный коллега-писатель по не зависящим от него причинам не смог присутствовать (по не зависящим от него причинам он уехал кататься на лыжах, но масонская солидарность сочинителей не позволяет мне ткнуть в него пальцем). Заменить его, объявила она, немедленно вызвался Салман Рушди. Дальше последовало то, что называется красноречивыми аплодисментами. Это не было ни ликованием с подбрасыванием чепчиков (это была Англия), ни даже стоячей овацией, которой он часто удостаивается (это был Оксфорд). Это были взвешенные, участливые аплодисменты, продолжительные, но не самоупоенные. Они просто говорили: да, хорошо, и мы на вашей стороне; держитесь.

Рушди держался. 14 сентября он празднует пятую годовщину фатвы аятоллы Хомейни. Глагол в этом предложении может показаться неподходящим, но он годится. Тут есть что праздновать — ему удалось уцелеть после всех этих пяти лет, хотя за его голову назначена награда в миллион долларов; а еще он пережил бесконечные поношения, демонизацию, сожжение своих изображений, нападки мстительного духовенства за границей и позорные порицания со стороны своих сограждан британцев здесь, в Англии. Более того, он не сломался и как писатель и научился впрыскивать в свою жизни микроинъекции нормальности. Он утратил сколько-то волос, сколько-то прибавил в весе, сделался астматиком, но потрясающим образом он во многом все тот же человек, который пять лет назад отправился на заупокойную службу по своему другу Брюсу Чатвину, когда из Тегерана пришла новость о том, что вот-вот состоятся его собственные похороны. Его сила духа, ум, воображение и чувство юмора, из-за которых он в первую очередь и угодил в беду, теперь помогали ему держаться. И на политическом уровне сейчас, может быть, впервые, появились основания для умеренного оптимизма: бездействие и арктическое равнодушие администраций Буша и Тэтчер сменились сравнительно более сочувственным отношением Клинтона и Мэйджора.

24 ноября 1993 года в Белом доме Рушди в течение нескольких минут беседовал с президентом Клинтоном. Это был редкий исторический момент: как правило, президенты не склонны принимать иностранных подданных, приговоренных к смерти духовными властями, хотя бы и третьих стран. Краткое политическое благословение Клинтона (которому предшествовала часовая встреча Рушди с госсекретарем Уорреном Кристофером и другими официальными лицами) стало кульминацией двухгодичной кампании по привлечению внимания общественности, организованной лондонским Комитетом Защиты Рушди. После клинтоновского символического жеста солидарности дело вернулось на широкую политическую арену, где и начиналось. Потому что никогда это не был просто анекдот о том, как пожилые духовные лица ни с того ни с сего вдруг ударились в литературную критику, или история, в которую Америка могла бы вмешаться на некой поздней стадии как миротворец в белых одеждах.

С самого начала это было дело, имеющее отношение ко всем, и американцы, на случай, если они запамятовали, являются Мировым Шайтаном. Вот несколько выдержек из речи аятоллы Хомейни от 3 эсфанда 1367, или 22 февраля 1989: Вопрос с книгой «Сатанинские стихи» состоит в том, что это просчитанный шаг, нацеленный на искоренение нашей религии и религиозного духа, метящий прежде всего в ислам и его духовенство. Несомненно, если бы Мировой Шайтан мог, он бы выжег корни и само имя духовенства. Но Бог всегда был защитником этого священного факела, и, милостию Божьей, он и впредь останется им — при условии того, что мы будем отдавать себе отчет в ухищрениях, уловках и измышлениях Мирового Шайтана…

вернуться

170

Паскалевское пари — известный философский аргумент Б. Паскаля о том что в Бога выгоднее веровать, чем не веровать, и соответственно, человек должен жить так, как если бы Бог есть, независимо от того, так это или не так.

78
{"b":"158433","o":1}