ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

Однажды, сидя за столиком небольшого ресторанчика на улице дей Поэти и поглощая пиво с Джанлуком, моим бывшим университетским товарищем, я слушала его рассказ о женщине, которая не имела со мной ничего общего.

Джанлука ничего особенного собой не представлял: у него был огромный, не гармонирующий с его обликом нос; остальные черты лица были канонически правильными, но нос нарушал всю гармонию.

Мне нравилась его голова, то есть то, как он рассуждал, особенно как он говорил о Саре, о том, что он ее любит и что любить намного прекраснее и важнее, чем быть влюбленным.

Он смотрит на меня, а думает о ней, говорила я себе. Интересно, сколько продлится этот наш вечер в ресторанчике? Что я буду чувствовать, когда мы выйдем отсюда и он сядет на свою тачку в две лошадиные силы и отправится к Саре?

После общения с Джанлуком я всегда задавала себе вопрос а что, если мой интерес к уже занятым мужчинам был всего лишь способом оставаться одной со своими призраками?

Стал накрапывать дождик. Я быстро пошла к машине, размышляя, почему Андреа Берти не позвонил мне.

В машине я набрала номер бара «Кики» и попросила Джерману. Мне совершенно не хотелось рассказывать ей, чем все закончилось в Больцано, но другого выхода у меня не было. В этом заключается моя работа. Она мне платит за это. Кто-то из ее детей ответил, что матери нет дома. Я назвалась и пообещала перезвонить.

Это все равно, что танцевать танго

Это все равно, что танцевать танго, это все равно, что танцевать танго, это все равно, что танцевать танго…

Я сидела дома на диване, и эта фраза крутилась у меня в голове. Разумеется, речь шла о фильме «Последнее танго в Париже». Я видела этот фильм миллион лет назад. Мы смотрели его в третий раз, и я уже наизусть знала все реплики…

Я не помню, понравился ли он мне или нет, когда я его посмотрела. Скажем так, он никогда не был моим любимым фильмом.

Спать совсем не хотелось.

Заглянув в чулан, я достала коробку из-под обуви и разбросала письма Ады по паркету. Посмотрела на них в тысячный раз, как смотрят на ребус, когда не находят ответа.

Мне стоило бы как следует поспать, восстановить силы, позвонить Андреа, узнать, жив ли он. Вместо этою я схватила ветровку и снова вышла из дома: осталась последняя вещь, которую надо было сделать.

Я подошла к магазину видеопроката, расположенному в нескольких шагах от моего дома, вынула из бумажника персональную пластиковую карточку и просунула ее в щель, нажала на кнопку ПРОКАТ ВИДЕОКАССЕТ и стала выбирать из предлагавшихся мне жанров: мелодрама, триллер, драма… Фильм не новый, и вероятность того, что в прокате его может не быть, была большая. Оказалось, картина входила в рубрику «скандальное культовое кино». Я нажала на кнопку и стала ждать, когда видеокассета нырнет прямо мне в руки.

Прежде чем включить видеомагнитофон, я взяла на кухне еще одну банку пива, открыла новую пачку сигарет и уселась на диван, скрестив ноги. На экране появился Марлон Брандо с видом опытного сорокалетнего человека с тысячью лиц. Стоя перед постелью, где лежит тело его покончившей с собой жены, он произносит: «Не понимаю, почему ты это сделала. Я бы тоже так поступил, если бы знал об этом». У его жены был другой мужчина, Массимо Джиротти, и она подарила обоим одинаковые халаты.

Я прокрутила пленку вперед. Марлон стоит, опершись о стену. Мария Шнайдер, худая и курчавая, садится на матрац и снимает туфли. Марлон говорит ей: «Ты совсем одинока и не сможешь освободиться от ощущения полного одиночества до тех пор, пока не посмотришь смерти в лицо».

У меня закрывались от недосыпания глаза. Мария идет, а он преследует ее. «Quo vadis, baby?» — спрашивает он, догнав ее.

Снова прокрутила пленку вперед. Он: «Лучше всего потрахаться можно только здесь, в этой квартире». Допив пиво, я поставила банку на столик. На какое-то мгновение меня охватил озноб.

Я прокрутила назад пленку.

Мария идет, Марлон следует за ней.

«Quo vadis, baby?»

Я оборачиваюсь и вижу Андреа Берти, выглядывающего с улыбкой из ресторанчика Требби. «Quo vadis, baby?»

Было четыре часа утра, когда я как робот села в машину и быстро поехала по полупустынным улицам, слега побелевшим от выпавших хлопьев снега. В двенадцать минут пятого он, сонный, в пижаме, открыл мне дверь со словами: «Привет, заходи». На его лице играла улыбка партнера, готового достать шахматы и сгонять партию.

Я нерешительно потопталась на входном коврике и сделала шаг назад, потом почувствовала, как моя рука поднялась и наотмашь ударила: след от моих пяти пальцев отпечатался на его недоуменном лице.

Мы видели друг друга голыми до самых подробностей, но сейчас он поверх пижамы нацепил еще и кардиган. А. сел на кровать. Я стояла у окна и курила. Небо уже прояснилось, а падавший снег создавал ощущение рождественских дней.

Я слушала его рассказ, словно он доносился из другой комнаты или словно я вдруг стала плохо слышать. Его вялый, безучастный голос раздирал мою душу и печень, и мне стало вдруг ясно, что я всегда это знала.

Андреа Берти было двадцать три года. Он хотел стать актером, но защитил диплом по фильмам Бернардо Бертолуччи. Он познакомился с Адой во время проб, и она была всего лишь одной из актрисочек, с которыми он тогда занимался любовью. Да, пару раз они с Адой смотрели тот фильм. Для него «Последнее танго в Париже» был всего лишь главой его дипломной работы. Да, в ту ночь Джулио отсутствовал, и у них было две бутылки виски и несколько граммов коки. После секса Ада рассмеялась и сказала: «Я убью себя. Думаешь, не смогу?» — «Нет, ты этого не сделаешь», — ответил он.

Она, пошатываясь и все еще смеясь, встала на стул, отстегнула от сумки кожаный ремень и крепко привязала его к потолочной балке. Ему никак не удавалось открыть глаза, все было как в тумане, в горле стоял тошнотворный комок. Голова со стуком упала на стол и через несколько минут он заснул.

Разбудил его телефонный звонок и голос Джулио на автоответчике: «Ада, ты, наверное, спишь… Я хотел тебе сказать, что приду около двенадцати дня». Через жалюзи пробивался солнечный свет. Он встал, подошел к телу Ады и потрогал ее ногу. Он еще ни разу в жизни не видел трупа, но понял, что Ада была мертва, несомненно мертва. Он закрыл глаза, снова открыл; он закрывал и открывал их много раз, потому что не мог в это поверить. Французы называют это cauchcmar, сказал он мне. Это казалось кошмаром, но оказалось реальностью.

Тело было слишком высоко от него и слишком безобразно, чтобы стащить его с балки, пощупать пульс, попробовать вернуть к жизни. Он это не говорит, но это то, что он сделал, то есть то, что он не сделал.

В панике он вымыл стакан, из которого пил, сунул в карман кожаной куртки шесть окурков сигарет «Мальборо» — Ада курила «Муратти» — и ушел. Когда он бегом спускался по лестнице, столкнулся со стариком, державшим на поводке спаниеля.

Сколько времени ей понадобилось, чтобы умереть? Что она испытала? Сколько она страдала и что это за боль? Была ли это в тот момент только физическая боль? В какую-то долю секунды она задала себе вопрос: «Какого черта я делаю?» Искала ли она какой-нибудь выступ? Сколько продолжалась эта попытка? Жизнь и смерть. Сначала ты есть, потом тебя больше нет. Достаточно одного движения.

Ко мне подошел кот и стал тереться о мою ногу, протестуя таким образом против своей пустой миски. А. говорил о тщеславии актеров и моей сестры, которая готовилась к прослушиванию под звуки оперы Верди «Фальстаф», так как, по ее словам, его музыка затрагивала все ее струны. Он не мог смотреть мне в лицо, однако уточнил, что не знал, кто я, когда увидел меня на вечеринке у Тима. Но потом он, должно быть, понял. Только после этого он ничего мне не сказал. Я бросилась на него, но он даже не шевельнулся: боль, которую я испытывала, замедляла мои движения, лишала их силы, делала ватными. Я знала, что никаких синяков у него не будет.

27
{"b":"166122","o":1}