ЛитМир - Электронная Библиотека

— Никогда… никогда такого не делай! — закричал он; голос его был хриплым, резким. Он потрясал сжатыми кулаками. Миссис Мабл смотрела на него в немом изумлении.

— Ни в коем случае!.. Слышишь? — уже орал он.

Его возбуждение передалось жене; она нервно теребила шитье, лежащее на коленях.

— Да, дорогой…

— «Да, дорогой»! «Да, дорогой»!.. Хватит с меня этих «Да, дорогой»! Ты должна дать мне слово, честное слово, что никогда такого не сделаешь! Если я узнаю, то… то…

Дверь с грохотом распахнулась, оборвав яростный крик, издаваемый мистером Маблом. В двери стоял Джон. Он прибежал из спальни, услышав истерические вопли отца. Совсем недавно он слышал нечто подобное, и тогда пришлось нести маму в спальню, лицо у нее было все в кровоподтеках…

Джон стоял в двери, свет лампы падал ему на лицо. Мистер Мабл отпрянул, оскалив зубы. Он опять был крысой, загнанной в угол. Электрический разряд ненависти сверкнул между отцом и сыном. Но не Джон был виноват в этом, на сей раз — и не мистер Мабл. Виноват был Джеймс Мидленд, который более года назад, в ту памятную ночь, появился, незваный, в этом доме. Мидленд приходился Джону двоюродным братом, и они были немного похожи друг на друга. Сейчас, стоя в двери почти в той же позе, в какой стоял Мидленд, когда Винни впустила его, Джон очень напоминал кузена. Удивительно ли, что мистер Мабл его ненавидел; он ненавидел его с тех самых пор, когда впервые заметил это ужасное сходство, — с того самого вечера, когда избил Энни.

Отец смотрел на сына, сын — на отца. Комната сверкала золотом. Бриллиант в булавке на галстуке мистера Мабла сиял и переливался, когда он отступая назад, а Джон медленно, угрожающе приближался. Джон пришел, чтобы защитить мать, но вспыхнувшая в глазах отца злоба (Джон не знал, что злоба эта скрывает отчаяние и бессилие) лишь подлила масла в огонь: еще чуть-чуть, и он потерял бы самообладание… Положение спасла миссис Мабл. В отчаянии переводя взгляд с искаженного гневом лица мужа на угрюмо-решительное лицо сына и обратно, она вскочила со стула и встала между ними.

— Джон, уходи отсюда, — крикнула она. — Уходи… сейчас же!.. У нас все в порядке.

Джон остановился, постепенно приходя в себя, сжатые кулаки опустились. Руки же миссис Мабл поднялись и прижались к сердцу: именно в этот момент она обнаружила то, что ее муж заметил гораздо раньше; увидела и поняла, почему кровь бросилась в лицо Маблу и откуда в глазах у него появилась эта жестокость. Ей стало страшно, хотя она еще и не знала причины.

— Уходи, уходи же!.. — умоляюще повторяла миссис Мабл; потом, с неожиданной для нее твердостью, негромко сказала: — Уходи! Ступай спать, Джон, беспокоиться не о чем. Спокойной ночи, сынок.

Когда Джон вышел, так же молча, как появился, миссис Мабл рухнула в кресло, уронила лицо на руки, склонилась на позолоченный стол и зарыдала, чувствуя, как какая-то новая, незнакомая боль щемит ей сердце… Муж с угрюмым лицом стоял рядом, сунув руки в карманы; а великолепный стол сверкал золотом, словно смеялся, издеваясь над его надеждами и над его тайными мечтаниями о мадам Коллинз.

Глава 9

Какое-то время после этих событий дела шли так, как хотелось мистеру Маблу. В Сайднэм-колледже его встретили благожелательно, и Джон без всяких проблем был принят туда. С Винни оказалось сложнее. Мистер Мабл раздобыл список всех привилегированных женских школ Лондона, но все старания записать Винни в одну из них пока заканчивались ничем. В этих школах, естественно, не очень-то хотели принимать пятнадцатилетнюю девочку, которая до сих пор жила в лондонском пригороде, пользующемся сомнительной репутацией, да еще училась в государственной школе. В конце концов ее взяли в Беркширскую школу, оказавшуюся самой дорогой из всех, — и в доме Маблов началась нервная суета: надо было снабдить Винни множеством самых разных вещей. Правила школы требовали, чтобы у девочки, среди прочего, были: повседневные и вечерние платья, специальная спортивная форма, а в довершение всего — костюм и сапожки для верховой езды. Мистер Мабл таял от счастья. Гардеробом дочери он гордился куда больше, чем сама Винни.

И в один прекрасный день это свершилось. Мистер и миссис Мабл (он — в своем лучшем костюме, чтобы произвести впечатление на других родителей; она — с заплаканными глазами и в наряде, который никак не соответствовал потраченным на него деньгам) проводили Винни в новую школу. В тот же день Джон надел сине-белую форменную фуражку Сайднэма и отправился в колледж, находившийся в двух милях от дома, пешком. Он без всякого восторга думал о том, что скоро ему предстоит узнать тайны регби и моральный кодекс привилегированного колледжа.

Правда, в последнее время отец держался с ним дружелюбно, даже заискивающе. Джон получал карманных денег столько, сколько хотел, а в конце Малькольм-роуд, в маленьком гараже, уже стояла мечта его сердца — двухцилиндровый мотоцикл марки «джайент-твин». Всю минувшую неделю Джон обкатывал его, проезжая в день в среднем миль по сто, и с наслаждением изучал его своенравный характер, бесстрашно, на полной скорости взлетая на вершины холмов, откуда открывался вид на чудеснейшие пейзажи, что находились в окрестностях Лондона, но были вне пределов возможностей обычного велосипеда. Когда он возился со своим «джайент-твином», ему легче было не думать о том, как он будет прощаться с друзьями и со своей прежней школой, где провел без малого пять лет.

Джон чувствовал себя бесконечно несчастным. Не только из-за перехода в колледж: главной причиной была ситуация дома. Не меньше пяти вечеров в неделю отец был пьян; но не это было самой большой проблемой. Пьянство мистера Мабла почти не доставляло беспокойства семье: в такие вечера он удалялся в гостиную и сидел там в одиночестве, глядя в окно. Джону лишь дважды пришлось вмешаться в ссору между родителями — когда он боялся, как бы с матерью что-нибудь не случилось. Но мальчик подсознательно чувствовал, что в доме поселилась какая-то большая беда, куда серьезнее, чем отцовское пристрастие к выпивке. Мать за последнее время сильно исхудала, словно от недоедания, Джон часто замечал на лице у нее следы слез. Возможно, плакала она из-за капризов и грубых выходок отца… К этому добавлялась постоянная усталость, связанная с непомерным объемом домашней работы: отец по-прежнему противился всяким попыткам взять хотя бы приходящую прислугу. Джон не мог уяснить себе причину его нынешней мрачности и ворчливости; правда, отец раньше, еще до визита к ним Джеймса Мидленда, и пил сверх нормы, и, порой без всякого повода, обижал мать… Неприятный характер отца Джон принимал как данность — вроде ядовитых цветков и плодов у какого-нибудь растения.

И все же он, каким-то шестым чувством, догадывался, что отец ненавидит его. И отвечал ему такой же озлобленной ненавистью. Подарки, которыми отец засыпал его в последнее время, Джон принимал — у него не было выбора. Но благодарить за них отца не собирался: в глубине души он подозревал, что подарки эти — лишь форма подкупа и получает он их для того, чтобы закрывать глаза на что-то более важное.

Но что говорить — в пятнадцатилетнем возрасте трудно быть проницательным, замечая то, что сокрыто под внешней оболочкой. Мыслил Джон еще как ребенок: то есть скорее чувствовал, чем понимал. Это, однако, лишь усугубляло тяжесть, лежащую на душе.

Удивительно ли, что за последнее время Джон часто бывал один? Он вообще любил одиночество, и обстоятельства укрепляли в нем эту черту. В колледже он оказался на положении парии, вечного новичка. Будь ему, скажем, всего тринадцать, он попал бы здесь в младший класс, был бы окружен такими же неопытными, как он, неловкими подростками — и рано или поздно привык, сдружился бы с ними; от него никто бы не ждал, чтобы он знал все тонкости местного неписаного кодекса поведения, столь важные в этом возрасте: он бы естественным образом нашел тех, кто ему близок. Но Джон попал сразу в предвыпускной класс. Здесь давно сложились разные группы и клики, и ни в одной из них Джону не нашлось места. Одноклассники и не пытались скрыть, как их забавляют его невольные промахи. То, что он пришел сюда из какой-то зачуханной школы, которую все они презирали, вовсе не прибавляло ему авторитета. Джон страдал от того, что с ним обращались как с человеком второго сорта, страдал — и не умел скрыть этого. В результате травля только усилилась: высмеивать «малыша Мабла» стало в классе не просто забавой, но и обязанностью. Кончилось тем, что Джон возненавидел свой класс и благодарил Бога, что приходит сюда лишь на занятия, общаясь с одноклассниками только тогда, когда это допускают демократические правила спортивных соревнований.

22
{"b":"171759","o":1}