ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

— Социалистическую революцию ни вы, ни я во всяком случае не увидим, — заметил Вольский.

— А вот я, — запальчиво возразил Ленин, — позвольте вам заявить, глубочайше убежден, что доживу до социалистической революции в России.

Правда, Владимир Ильич вовсе не считал, что этот срок зависит от самих революционеров. «Революция, — говорил он, — не зависит от пропаганды. Если нет условий для революции, никакая пропаганда не сможет ни ускорить, ни задержать ее».

Глава 7

«Хорошая у нас в России революция, ей-богу»

«Наиболее нормальный в истории — порядок революции».

Иосиф Сталин рассказывал одну небольшую историю о Ленине, чем-то похожую на восточное поучение. «Помнится, — говорил Сталин, — как во время одной беседы, в ответ на замечание одного из товарищей, что «после революции должен установиться нормальный порядок», Ленин саркастически заметил: «Беда, если люди, желающие быть революционерами, забывают, что наиболее нормальным порядком в истории является порядок революции». Очевидно, в словах собеседника Ленин почувствовал «обывательскую усталость от революции». Сталину врезалось в память это парадоксальное заключение (может быть, оно ему и было адресовано?). Беспорядок и хаос революции, неистовство всех стихий — это и есть, оказывается, «наиболее нормальный порядок в истории»!

Однако нет сомнений, что Ленин ощущал себя «как рыба в воде» именно в такие дни, когда все вокруг рушилось и летело кувырком. «Хорошая у нас в России революция, ей-богу!» — с удовольствием писал он в октябре 1905 года. А в долгие годы затишья и успокоения Ленин тосковал по революции, не мог дождаться ее прихода.

«Великие вопросы в жизни народов решаются только СИЛОЙ». В 1904 году шла русско-японская война, Россия терпела поражение, и в воздухе чувствовалось приближение революции. Ленина это радовало, он убежденно писал: «Русский народ выиграл от поражения самодержавия». Он говорил тогда товарищам: «Поймите же, настал момент, когда нужно уметь драться не только в фигуральном, не в политическом только смысле слова, а в прямом, самом простом, физическом смысле. Время, когда демонстранты выкидывали красное знамя, кричали «долой самодержавие» и разбегались, — прошло. Этого мало. Это приготовительный класс, нужно переходить в высший. От звуков труб иерихонских самодержавие не падет. Нужно начать массовыми ударами его физически разрушать, понимаете — физически бить по аппарату всей власти… Это важно. Хамы самодержавия за каждый нанесенный нам физический удар должны получить два, а еще лучше — четыре, пять ударов. Не хорошие слова, а это заставит их быть много осторожнее, а когда они будут осторожнее, мы будем действовать смелее. Начнем демонстрации с кулаком и камнем, а привыкнув драться, перейдем к средствам более убедительным. Нужно не резонерствовать, как это делают хлюпкие интеллигенты, а научиться по-пролетарски давать в морду, в морду! Нужно и хотеть драться, и уметь драться. Слов мало».

«Ленин, — вспоминал Н. Вольский, — сжав кулак, двинул рукою, — словно показывая, как это нужно делать».

В 1905 году в своих статьях Ленин вновь и вновь призывал перейти от мирных шествий (наподобие 9 января) к прямой борьбе — с оружием в руках. Он убежденно повторял: «Великие вопросы в жизни народов решаются только силой» (это слегка измененная фраза Отто фон Бисмарка: «Не речами и постановлениями большинства решаются великие современные вопросы… а железом и кровью»), Владимир Ильич ехидно высмеивал меньшевиков, которые мечтали совершить революцию без насилия — обойтись без «грубых акушерок, которые до сих пор в этом оскверненном, греховном, нечистом мире являлись аккуратно на сцену всякий раз, когда старое общество бывало беременно новым». Избежать в таком положении насилия — это «есть самая тупоумная мечта заскорузлых «человеков в футляре».

Для социал-демократов физическая, а тем более вооруженная борьба была относительно новым, непривычным занятием. Еще пару лет назад сам Ленин осуждал подобные лозунги. «Ленин издевался над теми пустобрехами, — вспоминал Лев Каменев, — которые звали тогда на вооруженное восстание, и говорил: вооруженное восстание — вещь серьезная; тот болтун, который зовет на вооруженное восстание, не имея за собою масс, тот — преступник революции…»

Как всегда, к новому делу приступали неохотно, неуверенно, «по-обломовски», чего-то ждали. Ленин в 1905 году без устали тормошил, толкал, упрекал товарищей. «Индивидуальный террор, — доказывал он, — это порождение интеллигентской слабости, отходит в область прошлого… Бомба перестала быть оружием одиночки-«бомбиста». Теперь ручная бомба — это новый, необходимый вид «народного оружия». «Я с ужасом, — писал Ленин, — ей-богу, с ужасом, вижу, что о бомбах говорят больше полгода и ни одной не сделали!» «Христа ради» и «бога для» он упрашивает, умоляет, заклинает товарищей не медлить: «Отряды должны вооружаться сами, кто чем может (ружье, револьвер, бомба, нож, кастет, палка, тряпка с керосином для поджога, веревка или веревочная лестница, лопата для стройки баррикад, пироксилиновая шашка, колючая проволока, гвозди (против кавалерии) и пр. и т. д.)… Даже и без оружия отряды могут сыграть серьезнейшую роль… забираясь на верх домов, в верхние этажи и т. д. и осыпая войско камнями, обливая кипятком и т. д.». «Пусть каждый отряд сам учится хотя бы на избиении городовых: десятки жертв окупятся с лихвой тем, что дадут сотни опытных борцов, которые завтра поведут за собой сотни тысяч».

«Посылайте миноносец за мной». В июне 1905 года на броненосце Черноморского флота «Князь Потемкин Таврический» вспыхнуло стихийное восстание матросов. Матросы захватили корабль в свои руки. Вся Россия была потрясена этим событием. Император Николай II записал в дневник: «Просто не верится!.. Лишь бы удалось удержать в повиновении остальные корабли эскадры!» Владимир Ильич отправил в Одессу своего доверенного посланца — большевика Михаила Васильева-Южина.

«Постарайтесь, — говорил он ему, — во что бы то ни стало попасть на броненосец, убедите матросов действовать решительно. В крайнем случае не останавливайтесь перед бомбардировкой правительственных учреждений. Город нужно захватить в наши руки…»

«Ильич явно волновался и увлекался, — писал позднее Васильев-Южин. — В таком состоянии я раньше никогда его не видел. Особенно меня поразили и, каюсь, удивили его дальнейшие планы».

«Дальше, — продолжал Ленин, — необходимо сделать все, чтобы захватить в свои руки остальной флот. Я уверен, что большинство судов примкнут к «Потемкину». Нужно только действовать решительно и смело. Тогда немедленно посылайте миноносец за мной. Я выеду в Румынию».

Однако посланник Ленина опоздал: когда он прибыл в Одессу, мятежный броненосец «Потемкин» уже ушел из порта.

«Двое рабов и лев». В дни революции Ленину приходилось много спорить о своем лозунге вооруженного восстания не только с социалистами, но и с либералами. «Вы боитесь народной страсти, вы боитесь толпы, — упрекал он их. — А между тем вся та свобода, которая еще есть в России, завоевана только «толпой»… Опыт всех революций учит, что дело народной свободы гибнет, когда его вверяют профессорам».

«Мне пришлось недавно, — писал Ленин в 1906 году, — выступить… в квартире одного очень просвещенного и чрезвычайно любезного кадета. Поспорили. Представьте себе, говорил хозяин, что перед нами дикий зверь, лев, а мы двое, отданных на растерзание, рабов. Уместны ли споры между нами? Не обязаны ли мы объединиться для борьбы с этим общим врагом… — Пример хороший, и я его принимаю — ответил я. Но как быть, если один из рабов советует запастись оружием и напасть на льва, а другой как раз во время борьбы рассматривает повешенный у льва нагрудничек с надписью «конституция» и кричит: «Я против насилия и справа и слева»…

Вообще, как ни странно, Ленину не была чужда определенная романтика (что видно и из того, как охотно он поддержал сравнение своего собеседника о битве со львом). Сам он уподоблял революцию сражению с неким драконом — «царским чудовищем», «двуглавым хищником». В 1906 году для описания происходящего он приводил стихи Степана Скитальца:

39
{"b":"192205","o":1}