ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНЫЙ ЯЗЫК ЭПОХИ:

История идей, история слов

Предисловие

Исторический контекст любой эпохи включает в себя ее культурный словарь, реконструкцией которого общими усилиями занимаются филологи, искусствоведы, историки философии и историки идей. Едва ли не главная проблема, с которой сталкиваются при этом исследователи, возникает в силу простой причины: слова (включая эквивалентные термины разных языков) обычно устойчивее и долговечнее идей, вследствие чего не всегда легко заметить разницу в значениях одних и тех же слов в различные исторические периоды и в различных культурных дискурсах.

Продолжая языковую метафору, можно заметить, что культурный контекст эпохи знает также свою грамматику, которую образуют предпочитавшиеся в тот или иной период методы и подходы — к художественному изображению, научному исследованию или философской спекуляции. Они составляют эпистемологическую рамку, в которую вписываются все компоненты интеллектуальной жизни эпохи и которая, собственно, определяет единство «эпохи», отличной от других.

Как складываются культурный словарь и грамматика эпохи? Под влиянием каких факторов? Как они трансформируются? Как с ними взаимодействуют «индивидуальные словари и грамматики» — писателей, художников, критиков, философов? Каковы операциональные единицы, из которых они строятся (понятия, аксиомы, смысловые структуры), — иными словами, как должна мыслиться идея, рассматриваемая в процессе своего конкретно-исторического становления? В какой мере такие идеи привязаны к вербальному носителю или могут воплощаться в ином, несловесном материале? Все ли они равно способны к развитию и к переходам из одной области культуры в другую — из философского дискурса в литературный, из эстетики в художественную практику или наоборот? Какое осложняющее воздействие оказывают на все эти процессы стереотипы социально-политической идеологии? Наконец, получают ли такие трансформации идей некое новое качество в «современную» эпоху, как бы ни проводить ее хронологические границы?

С этими проблемами постоянно имеют дело история понятий и история идей, но их едва ли возможно миновать при любом историческом изучении гуманитарной культуры — истории философии, литературы, искусства. Попытка рассмотреть некоторые из этих проблем, как правило на конкретных исторических примерах, была предпринята в ходе конференции «Интеллектуальный язык эпохи», устроенной Институтом высших гуманитарных исследований Российского государственного гуманитарного университета и журналом «Новое литературное обозрение» и состоявшейся в РГГУ 16–17 февраля 2009 года.

Ниже публикуются статьи, написанные участниками конференции на основе своих докладов. Поскольку состав статей не совпадает с составом докладов (некоторые докладчики не прислали статей и т. д.), то их порядок в книге также несколько изменен по сравнению с программой конференции.

Сергей Зенкин, Илона Светликова

Ложное сознание:

Теория, история, эстетика

Проблема ложного сознания методологически важна для интеллектуальной истории. Дональд Келли отмечал в качестве «важнейшего принципа» этой дисциплины ее готовность «трактовать не только о мудрости, но и о заблуждении»[1]. Предмет интеллектуальной истории образуют как истинные, так и ложные идеи, равно включенные в ее «интригу». Филиация и взаимодействие ошибок не менее интересны, чем становление истины. Иными словами, интеллектуальная история обращается с идеями примерно так же, как филология с художественными текстами, — отвлекаясь от их референциальной связи с реальностью. Эта наука может быть охарактеризована как методологическая проекция «литературной истории» на историческую науку, как кондоминиум или компромисс филологии и истории.

Возникновение такой дисциплины было обусловлено эпистемологическим сдвигом, который произошел в европейской культуре Нового времени и проявился, в частности, в изменившемся значении слова идея. Словари основных европейских языков (Trésor de la langue française, The Oxford Dictionary) датируют XVII–XVIII веками появление у этого слова нового значения — «мысль», «понятие»; до этого господствовало значение, идущее из греческого языка, — «образ», «форма»[2]. Понимаемые в платоновском смысле, «идеи» безусловно истинны, зато и внеисторичны; историей, временным развитием могут обладать только их подобия, ложные идеи[3]. Когда же в Новое время «идею» стали трактовать не как существующий сам по себе прообраз вещей, а как субъективную «мысль», у которой, вообще говоря, есть автор и обстоятельства возникновения[4], то на этой основе стало возможно возникновение истории идей. Идея рождается (вернее, кем-то создается, высказывается), передается от одного субъекта другому — в некоторых случаях даже с соблюдением имущественно-правовых процедур[5], — преобразуется в другие по случайностной логике исторических событий. Как только идея спустилась на землю и оторвалась от вечных сущностей, идеи истинные и ложные очутились рядом — иными словами, все идеи оказались в какой-то мере ложными, неабсолютными; все в целом такое состояние секуляризованных, присвоенных людьми, исторически подвижных и относительных продуктов мысли может быть названо культурой[6]. История идей — едва ли не самая чистая «наука о культуре», поскольку она может заниматься только культурой, только идеями в их «культурном» (историческом) состоянии.

Научная история идей возникла лишь в XX веке; но уже с XVIII века европейская культура начала вырабатывать общие понятия для анализа исторических, одновременно и истинных и ложных, идей. Пользуясь поэтическим оксюмороном Б. Окуджавы, такие идеи можно было бы назвать «ненадежными истинами», а в современной, особенно постмарксистской философии их часто обозначают термином «ложное сознание». Теория такого ложного сознания (имеется в виду именно теория ложного сознания как факт истории идей, а не само ложное сознание как социологический факт, у которого могла быть своя историческая эволюция) чаще всего создавалась не с чисто научными, а с социально-критическими целями. Ее эпистемологический статус также двойствен: с одной стороны, она может служить метатеорией по отношению к истории идей, с другой — сама имеет свою историю, а значит, оказывается одним из предметов этой дисциплины. Соответственно, сегодня ее можно исследовать и историческими, и герменевтическими методами — как мертвый объект и как живую интуицию. Кроме того, по своим функциям она отчасти сближается с художественной практикой, формы которой также меняются в зависимости от форм ложного сознания.

В нижеследующем изложении я попытаюсь различить и очень кратко проиллюстрировать три такие исторические формы, концептуализированные теорией, выделяя в каждой из них 1) двойственность, даже амбивалентность «ложного сознания», 2) его темпоральную структуру и 3) возможности его художественной переработки. Поскольку в ходе своей эволюции идея «ложного сознания» выражалась и выражается разнообразными и порой близкими по значению словами, то выбор терминов для обозначения трех видов «ненадежных истин» неизбежно оказывается произвольным: это предрассудки, идеология и симулякры.

«Предрассудок» — одно из ключевых понятий (вернее, антипонятий) Просвещения. Ему посвящена статья в «Энциклопедии» Дидро и д'Аламбера[7], автор которой — Луи-Шевалье де Жокур (1704–1779) — опирается, в свою очередь, на Фрэнсиса Бэкона, «больше всех на свете размышлявшего на эту тему», и определяет предрассудки как «ложные суждения, которые душа выносит о природе вещей, в результате недостаточного применения своих умственных способностей». Это «словно призраки и фантомы, которые некий злой гений наслал на землю, дабы мучить людей» и которые «подобно эпидемической болезни заражают всех и вся»[8]. Фактически они берут начало в ошибках человеческого суждения, происходящих «иногда от темноты идей, иногда от многообразия впечатлений, основанного на предрасположенности органов чувств, а иногда от влияния вечно подвижных и переменчивых страстей». Соответственно, разбираемое Жокуром понятие помечено в начале статьи как относящееся к «логике»; генетически оно восходит к логическим моделям ошибочных или ущербных суждений, таким как энтимема (хотя сам Жокур этого термина не упоминает)[9]. Предрассудки трактуются здесь как однозначно ложные, ошибочные мнения, которые наука должна разоблачать.

вернуться

1

Kelly D. R. What is Happening to the History of Ideas? // Intellectual News. Autumn 1996. P/ 40.

вернуться

2

См.: Панофский Э. Idea: К истории понятия в теориях искусства от античности до классицизма. СПб.: А. Наследников, 2002.

вернуться

3

Следует, разумеется, учитывать, что само понятие «история» несколько анахронично звучит в древнегреческом контексте: как известно, в греческом языке слова ιστορια означало «исследование», «знание», «рассказ» (не обязательно о событиях прошлого — отсюда, например, понятие «естественная история») и совсем не имело привычного нам значения «процесс событий, развернутый во времени» (res gestae).

вернуться

4

Ср. у Жиля Делёза, который, правда, толкует не об идеях вообще, а о философских «концептах»: «Концепты не ждут нас уже готовыми, наподобие небесных тел. У концептов не бывает небес. Их должно изобретать, изготавливать или, скорее, творить, и без подписи сотворившего они ничто» (Делёз Ж., Гваттари Ф. Что такое философия? М.: Ин-т экспериментальной социологии. СПб.: Алетейя, 1998. С. 14). И ниже: «…хотя у каждого из концептов есть свой возраст, подпись создателя и имя, они по-своему бессмертны — и в то же время повинуются требованиям обновления, замены и мутации, благодаря которым философия имеет беспокойную историю и столь же беспокойную географию; каждый момент и каждое место пребывают — но во времени, и проходят — но вне времени» (Там же. С. 17).

вернуться

5

Несомненно, новое понятие об «идее» связано с возникновением института интеллектуальной собственности в XVIII веке, когда в правовые нормы вошло понятие о том, что идею можно законно присвоить, защитить промышленно-изобретательским патентом или авторским копирайтом.

вернуться

6

Я пытался показать некоторые общие аспекты такого характерно современного мироощущения на материале французской литературы XIX века (Зенкин С. Н. Французский романизм и идея культуры. М.: РГГУ, 2002).

вернуться

7

L'Encyclopédie, ou Dictionnaire raisonné des sciences, des arts et des métiers. T. 13. Neufchastel: S. Faulche, 1765. P. 284 (http://portail.atilf.fr/cgi-bin/getobject_?a.98:188./var/artfla/encyclopedie/texdatd/IMAGE/). Там же помещена и короткая статья Буше д'Аржи, посвященная другому, специально-юридическому значению того же самого слова «préjugé» (Ibid. P. 286).

вернуться

8

Бэкон анализировал и классифицировал «идолы», или «ложные понятия» человеческого разума, в афоризмах XXXVIII–LXII первой части «Афоризмов об истолковании природы и царстве человека» («Новый Органон»). См.: Бэкон Ф. Соч.: В 2 т. Т. 2. М.: Мысль, 1978. С. 18–28.

вернуться

9

Позиция Жокура в отношении «предрассудков» мало отличается от позиции Дидро, написавшего для 5 тома «Энциклопедии» статью о «Заблуждении»: источник заблуждений он усматривал в «свойственной нам привычке рассуждать о вещах, о которых либо мы понятия не имеем, либо о которых у нас имеются лишь недостаточно определенные понятия» (Философия в «Энциклопедии» Дидро и д'Аламбера. М.: Наука, 1994. С. 234. Перевод З. К. Манакиной).

1
{"b":"200775","o":1}