ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

Впрочем для Бласко, которого жизненные обстоятельства приучили есть любую пищу, этого было вполне достаточно.

Луиза закончила свой рассказ, отметив про себя, что они с Бласко стали гораздо лучше понимать друг друга, несмотря на невообразимую смесь итальянского и романшского, на которой им приходилось изъясняться. Бласко доел похлебку, вытер тарелку кусочком хлеба и проглотил его.

— Grashia, donna, — сказал он. — Вечерами мы частенько сидим у костра и рассказываем разные истории, поэтому я сразу узнаю хорошего рассказчика. — Он улыбнулся. — Вам бы цыганкой родиться.

Луиза улыбнулась в ответ и едва заметно покачала головой:

— Вы еще можете смеяться, мистер Бласко? После всего что вы пережили, после того, как я вам рассказала об их замыслах, вы еще можете смеяться?!

— Донна, я жив, здесь тепло и дают еду. — Я-то думал в ту самую ночь, когда они заперли мня вместе с Яношем, что мне конец, но я до сих пор жив, мне тепло, и у меня есть еда. И когда я слышу смешную историю, почему бы и не посмеяться?

Он подумал о чем-то и добавил:

— И, пожалуйста, донна, не называйте меня мистером Бласко. Меня зовут Бласко и все.

Она снова улыбнулась:

— Очень хорошо. Но если вы — Бласко, то я — просто Луиз а.

Старик покачал головой:

— Нет, донна, нет. Мне не пристало говорить с вами как с ровней.

Луиза сердито воскликнула:

— Бласко, если вы хоть немного узнали меня за эти несколько недель, вы должны понимать, что я презираю эту богопротивную расистскую чушь, которую проповедуют здесь эти сумасшедшие!

— Донна… — начал было Бласко, слегка растерявшись от ее горячности.

— Мы все равны, Бласко! Все дети Господа нашего — братья и сестры!

— Pairei faviori, ma donna![8] — засмеялся Бласко. — Я ведь не имею ввиду ваш народ и мой! Просто вы замечательная женщина, медсестра, жена святого человека, а я всего лишь бедный странник. Мне и думать нельзя обращаться к вам по имени.

Луиза слегка покраснела:

— Простите, Бласко. Я просто привыкла, что здесь все говорят о… Впрочем, неважно. Простите… — она помолчала, нахмурившись. — А что касается святости моего мужа… Я не знаю. Он говорит, что у нас нет выбора, и что если мы не будем действовать заодно с Брачером, нас обоих убьют. Самое главное, что он верит в это, верит, что защищает нас обоих, но…

Бласко пожал плечами:

— Может быть, вы слишком строго судите вашего мужа. Ему ведь тоже не позавидуешь.

— Уж вам-то он точно не завидует, — ответила она, — и мне кажется, что это и есть настоящая причина. Он просто напросто боится.

— То-то и оно, донна. Ему не хотелось бы поменяться со мной местами. Так что ж его винить! Что до меня, так я не желаю ему зла. Мой народ страдает от ваших… — он запнулся, внезапно осознав, что несчастная женщина возлагает на себя ответственность за то, что на самом деле вне ее власти. — …от жестокости… этих людей. И раз уж я могу понять страх вашего мужа и простить его, то вы тоже можете это сделать.

Она отрицательно покачала головой:

— Пусть это и несправедливо с моей стороны, мистер Бласко, но я так не могу. Ну, ладно, мой брат, в конце концов, всего лишь невежественный фанатик, хотя это ни в коей мере не оправдывает его. Но ведь мой муж просто боится смерти.

Бласко засмеялся:

— Но, донна, разве страх перед смертью — это не самое лучшее оправдание?

Она снова рассердилась.

— Фредерик и его банда — жестокие, больные, опасные люди, и выходит, Джон хочет им помочь, только бы спасти свою шкуру. Да так ли уж хороша жизнь, чтобы спасать ее такой ценой?

Бласко ответил, усмехнувшись:

— Да, донна, да. Вы правы, иногда жизнь бывает сущим наказанием. Для некоторых она — тяжелая ноша, а смерть — недостижимая цель.

Она знала, кого он имеет в виду:

— Вы — о Калди?

— Да, — кивнул он, — о несчастном Яноше.

Луиза некоторое время молчала.

— Бласко, а что с ним? То есть я хочу сказать, я знаю, что он сделал, я сама видела… но я не понимаю… Что же все-таки с ним происходит?

— Он оборотень, — просто ответил Бласко.

— Нет, нет, я имею в виду… почему… ну, как бы это сказать… В чем причина его болезни?

— Он не болен, донна, — вздохнул Бласко, — он проклят. Наказан.

— И все-таки брат и муж, по крайней мере, нравы в одном, — сказала она, не придав значения его словам. — Это, видимо, какой-то химический процесс, нечто такое, что можно измерить и понять. В конце концов, сейчас двадцатый век. И мы все достаточно цивилизованные и образованные люди, чтобы относиться к древним предрассудкам как… как к предрассудкам и не более.

Бласко пристально взглянул на нее, потом скользнул взглядом по степам камеры и сказал:

— И намного ли по-вашему поумнели люди, донна? Я вот всего лишь невежественный старик, но и для меня не секрет, что люди-то в большинстве своем еще глупее, чем я, и во сто крат опаснее, чем Янош.

Она опустила глаза.

— Понимаю, понимаю… Но даже если и существуют безумцы, творящие зло… это же не значит, что все должны вернуться на тысячу лет назад и снова начать верить в нечистую силу и демонические проклятья.

— Но вы сами видели…

— Да, видела, Бласко, видела, но я не знаю, что это было. — Она улыбнулась. — Да будет вам, неужели вы действительно верите в сверхъестественные существа? На самом деле? И вы даже не допускаете мысли, что есть разумное научное объяснение..?

— Дойна, — со вздохом прервал ее Бласко, — Янош не изменился и не состарился за все то время, что я его знаю. А я знаю его уже сорок пять лет.

— Сорок пять лет! — воскликнула она. — Но это невозможно! Ему не больше двадцати пяти.

— Я не знаю, сколько ему лет, донна. Пятьдесят, сто… Не знаю. Только за сорок пять лет он совсем не состарился, — и все эти сорок пять лет я был его сторожем.

Она изумленно посмотрела на него:

— Сторожем? Так вот почему он ничего не сделал вам тогда, когда растерзал тех «кнутов», чьи останки сейчас лежат в морозильной камере? И потом, когда он отсюда вырвался, он ведь тоже не сделал попытки найти вас или напасть. Это потому, что вы… вы «сторожили» его все эти годы?

— Нет, нет, совсем не поэтому, — сказал Бласко. — Когда им овладевает оборотень, он не ведает о своем втором естестве. У него не остается ничего человеческого ни разумения, ни воспоминаний.

— Но тогда почему?..

— Трава «волчий сон», донна. Такое растение, которое может сдержать его. Сорок пять лет в каждую ночь полнолуния я связывал Яноша цепями, в цепи вплетал веточки этого растения. Когда на него находил зверь, растение ослабляло его силы настолько, что он не мог высвободиться из цепей.

— И у вас было это растение?

— Да. В ту ночь — было, но я не успел как следует обвязать его цепями. Трава спасла меня, а вот вплести цветы в цепи я не успел. — Старик на мгновение умолк, затем продолжил:

— Был еще один случай, года два назад по-моему… Я болел, очень сильно болел, думал умру. Я так ослаб, меня мучила лихорадка и просто не было сил следить за Яношем. Тогда он дал мне эти цветы, чтобы уберечь, а сам ушел подальше от табора. Все боялись подходить к нему в ночь превращения, и он сам попытался себя связать. Но у него ничего не вышло. В ту ночь он убил несколько молодых людей.

Они проводили уик-энд в лесу, в палатках, так потом писали в газетах. — Бласко покачал головой. — А в ту ночь, когда Янош убежал из тюрьмы, мне просто повезло, как и вам, и вашему мужу, и капитану. Больше всего на свете Яношу тогда хотелось вырваться из заточения, больше, чем убить, поэтому-то он и убежал, а мы остались живы. Но кроме этих трех случаев Янош уже сорок пять лет никого не убивал.

Она кивнула:

— А то, что вас обоих арестовали одновременно, это было простым совпадением?

— И опять нет, донна. Янош сам меня нашел. Он знал, что я жду его на том месте, где произошло превращение, и он туда пришел. А через несколько минут приехала полиция.

вернуться

8

Пожалуйста, успокойтесь, госпожа! (ром.) (прим. перев.)

19
{"b":"209616","o":1}