ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

– Привет! – сказал Тихомиров. – А вы откуда и куда?

– Ну па, мы же в кино ходили, ты сам разрешил, еще вчера.

– А. Ну да, извини, совсем из головы вылетело. Кино-то как? Хорошее?

Они переглянулись и, кажется, беззвучно хихикнули.

– А это у вас что, Артур Геннадиевич? – спросила… Марина? Марьяна?

– Это, – сказал Тихомиров, – такая специальная штуковина, типа удобрений, чтобы елка лучше росла. Чего только не придумают: нарочно сделали в виде подарка, мол, так эстетичнее. Ну, идем к нам пить чай?

Он сунул коробку обратно под ветки и решительно увлек девочек за собой. На ходу о чем-то говорил, а сам пытался сообразить, как воткнуть в график еще один день съемок. Послезавтра же они с Еленой должны быть в каком-то Задрыщанске, городской совет после выборов раскошелился на новогодний концерт, на центральной площади, с семи до девяти поет сам Тихомиров. Отказываться, говорила Елена, нельзя, ты, говорила, на два года, считай, выпал из обоймы, ну что ты кривишься, да, выступал, да, пел, но ни одного хита, Артур, мы тебя сейчас возвращаем в топ, надо пахать, Артур, нам всем надо пахать, если хотим добиться успеха, это второй шанс, третьего никто не даст, ты же сам понимаешь…

Тихомиров действительно понимал и действительно хотел вернуться. Потому что, если уж совсем честно, это было главным: идти на сцену, петь, получать свою «дозу» во время выступления – от внимания, от взглядов, от апплодисментов. Это вставляло покрепче травки и любой другой наркоты. Но вот если ты выпадал из обоймы…

Темп они, конечно, в этом году взяли бешеный, но Артур держался – втянулся быстро, как будто и не было двухлетней паузы. А что под Новый год стало напряжней – всегда так бывает, на то он и Новый год. Главное сейчас – отработать эти несколько недель…

– Па!

– Что, солнце?

– Чаю заваришь? Маришка к нам ненадолго – ей скоро домой.

Он кивнул, включил огонь под чуть остывшим чайником. Встал возле окна, ожидая, пока тот закипит.

Внизу, вдоль дорожки, прыгала по снегу ворона. Обычная серая ворона, каких в городе полным-полно. Тихомиров удивился: и чего ей не спится на ночь глядя? Наверное, подумал, заметила блестящую обертку на коробке – известно же, что вороны ведутся на всякое такое, необычное. Тоже, по-своему, любопытство.

Теперь, оказавшись рядом с елкой, она уже не прыгала, а как будто подкрадывалась размашистыми, бесшумными шажками. Надолго замирала, склоняла голову. Потом делала еще один шаг…

Засвистел чайник, Артур обернулся, чтобы налить кипятку в заварник, а когда снова посмотрел в окно, вороны уже не было. Видимо, поняла, что здесь нечего ловить, и улетела.

– Чай прибыл! – он постучал в дверь и вошел. Девочки что-то читали в Сети, какую-то Настенину переписку. Перед тем как принять у него чашки, дочка как бы между делом свернула окна.

Выходя из комнаты, Тихомиров подумал, что это должно его задеть, и даже удивился слегка, что не задело. Голова, в общем-то, была забита другим: этой ерундой со съемками, послезавтрашними гастролями в Задрыщанске… и вороной.

Он все-таки выглянул в окно еще раз – убедиться, что ему показалось. Нет, что-то темнело рядом с елкой, что-то мелкое, похожее на пару-тройку перьев.

Артур пожал плечами и набрал Елену – посоветоваться насчет форс-мажора. Пока говорил, не отрывал взгляда от окна, но там все было тихо-мирно, только носились в воздухе крупные, уродливые снежинки.

4

Следовало отдать Горехину должное: игрушки исчезать перестали. Вместо них, однако, случилась другая пропажа.

Тихомировы как раз вернулись с гастролей – и паркуясь, обнаружили вдруг во дворе странное оживление. Правда, рядом с елкой стоял не замызганный грузовичок, а милицейский «бобик», возле которого скучал, посасывая цыгарку, сельского вида дядька в форме. Двое его коллег неспешно выгружались, вполголоса о чем-то переговариваясь.

Было часов семь вечера – уже стемнело, и снова падал пушистый, мокрый снег.

– Вы из этого парадного? – спросил один из ментов – тот, который повыше и попредставительней.

– Да, а что?

– Клокачева знаете?

– Кого, простите? – не понял Тихомиров.

– Знаем, – сказала Елена, – это наш сосед с первого этажа. Ефрем Степанович, да?

Представительный кивнул и добыл из кармана удостоверение.

– Если вы не против, я просил бы вас быть понятыми. Много времени это не займет.

Тихомиров растерянно кивнул и только потом сообразил, что можно ведь было и отказаться.

Менты прихватили с собой странного вида саквояж – затертый, обгорелый с одного бока – и зашагали к парадному. На ходу Артур со значением посмотрел на Елену, но та лишь пожала плечами. В этом была она вся: никогда не пройдет мимо, никогда не промолчит. Тоже любопытство в своем роде.

У гоблинской двери уже ждали участковый, нервная худосочная дама и слесарь.

– Начинайте, – велел слесарю представительный. А Тихомировым сказал: – Сейчас посмо́трите, может, что-нибудь странное заметите… Вы у него часто бывали в гостях?

– Ни разу, – хмуро ответил Артур. – Только «здрасьте – до свидания», и все. Семьями не дружили.

Представительный посмотрел на него оценивающе, кивнул.

– Ну, – сказал, – это понятно. И все-таки посмо́трите, мало ли.

– А что произошло-то? – не выдержала Елена. – Почему вы ломаете дверь?

– Соседи жаловались, третьи сутки подряд телевизор не выключает, даже ночью. А это вот родственница Клокачева, утверждает, что он знал о ее приезде и не мог никуда отлучиться.

– Прошу, – лениво сказал слесарь.

Замок он выворотил в три скупых движения, не особо чинясь.

Тихомиров боялся, что в квартире будет не продохнуть: если два дня уже… да батереи жарят… понятно ведь, чего ждать. Но внутри оказалось на удивление чисто, и пахло лекарствами, конечно, и старыми газетами, но ничего такого. Ничего и никого.

– Пусто, – подытожил представительный. – Как будто вышел мусор вынести. Мажук, свяжись, какие у нас здесь ближайшие больницы? Фотку вон возьми, для опознания. И выключи уже на хрен этот телевизор, голова раскалывается.

Дальше все было просто: минут пятнадцать пришлось подождать, пока составят и дадут на подпись протокол, за это время Елена дважды звонила Антонине Петровне, чтобы та не волновалась и успокоила вернувшуюся из школы Настену. Впрочем, если верить невнятным сводкам с полей, Антонина Петровна подозревала, что переживает Настена не из-за пропавшего отца. Опять какие-то бури в школе.

Дважды звонили из журнала, договаривались, потом передоговаривались насчет встречи и фотосессии. Тихомиров сатанел, но терпел.

Наконец документы были готовы, «вот здесь и здесь, пожалуйста», и – с чистой совестью на волю. Родственница, правда, отпускать ментов не спешила: дрожащим голосом требовала, чтобы «завели дело». Те устало, уныло объясняли, что – ну нет же пока оснований, ну мало ли, да и толку никакого все равно…

В коридоре тем временем коллеги представительного лениво осматривали шкафчики, антресоли, рылись в тумбочке под телефоном. Один аккуратно выложил на расстеленную газетку трофеи: щетки, скрюченные тюбики из-под крема, потом в отдельной коробке – три сочно-оранжевых елочных шара, пару плюшевых зайцев, игрушечный автомобильчик…

Артур вздрогнул и отвел глаза. Ждал, что вот-вот кто-нибудь скажет с ухмылочкой: «Постойте-ка, товарищ Тихомиров. Ничего не хотите нам сообщить, Артур Геннадьевич?»

Но никто ничего не заметил. Даже Елена.

Слесаря на лестничной клетке уже не было. Перед дверьми крутилась вислощекая тетка со второго этажа – Эмма Эдуардовна, что ли. Всегда с Тихомировым раскланивалась так, будто самим своим существованием он оскорблял ее в лучших чувствах.

– Добрый вечер, – кивнула ей Елена.

– Добрый?.. – полувопросительно произнесла Эмма Эдуардовна. Выдержала паузу, поняла, что никто разговор не поддержит, и зашагала по лестнице вверх. Уже поднявшись на пролет, как бы между делом бросила стоявшим у лифта Тихомировым: – Не ждите, сломан.

5
{"b":"213491","o":1}