ЛитМир - Электронная Библиотека
Содержание  
A
A

Я подружился с Рыбкиным как раз на национальных особенностях — Иоэль, как и я, был евреем, не скрывавшим очевидного происхождения. Чтобы быть таким евреем, вещал старшина, на гражданке надо быть Дантом, а в армии — интендантом. Или не быть евреем нигде. Должен сказать, что теория мне понравилась. Горские евреи, преподавал мне основы кавказской этнографии учитель химии, они ничем не отличаются от аварцев, даргинцев, лезгинов и лакцев, ходят с кинжалами, торгуют невестами, признают кровную месть, но обладают одной немусульманской особенностью — уважают «европейцев» (ашкеназских евреев) и даже выдают за них своих дочерей без калыма!

— Пойдем в город, — сказал Иоэль, — у меня там друг Мордехай Ханукаев, хороший парень, десять лет отсидел за убийство в драке, у него сестра на выданье, конечно уродка, но я тебя представлю как «европейского» жениха — погуляем на халяву!

Увольнительной в компании со столь значительным лицом не требовалось. Мы вышли из казармы на свободу. Через дорогу от КПП был подвальчик, куда мы спустились на минутку. В подвальчике аксакал торговал сухим вином (двадцать копеек чайник) под замечательной вывеской в стиле Пиросмани: усатый горец в черкеске и папахе грозил пальцем и говорил: «Бэз дэла нэ стоять!»

Мордехая по-уличному звали Апашка, был он росту метр с кепкой, но бугристо мышечен, из-под мохнатой шерсти на широкой груди, как из кустов чертополоха, проглядывали чеканные профили Ленина и Сталина с синей шестиконечной звездой посередине. Уродки-невесты, на жениховское счастье, в доме не оказалось, поэтому решено было смотаться на пляж. В город Махачкалу, за сорок километров серпантина от Хуйнакска. В сапогах, гимнастерке и пилотке без документов в недемилитаризованной зоне путешествовать было опасно. Иоэль держал у Апашки маркитантский схрон, из которого тотчас извлек новый трикотажный тренировочный костюм и сандалии. На меня там ничего подходящего не оказалось. Посему я к солдатским штанам с бечевками приодел сходившуюся на груди, но доходящую лишь до пупа Апашкину рубашку, а на голову от солнцепека прилепил маленькую бархатную тюбетейку с полочки в прихожей, оказавшуюся на самом деле ритуальной иудейской шапочкой — кипой. К шевелюре она крепилась стальной скрепкой. Обули меня в домашние тапки-шлепанцы «ни шагу назад» на босу ногу. Для местного городского пейзажа в этом наряде огородного пугала ничего необычного не было: жили бедно, одевались и похуже.

Через два часа пути на дребезжащем общественном тарантасе мы очутились на Каспийском побережье. Море смеялось. По пляжу бегали черномазые детишки, кучковались небритые джигиты в кепках-аэродромах и семейных трусах. По законам адата и шариата посетителей женского пола не было, кроме развеселой крашеной русской бабищи в мокром сером нижнем белье с кавалером моложе ее лет на двадцать. Увидев нас, точнее Иоэля, он обрадовался как манне небесной.

— Старшина, дай пятеру до завтра, а то, сам знаешь, поиздержался с Любашкой, вторые сутки гужу! — лучезарно обратился к Рывкину ловелас, не обращая на меня никакого внимания.

— Есть, товарищ гвардии капитан! — по-военному вытянулся интендант и вытащил из заднего кармана трико пятерку.

С воздушным поцелуем капитан Шимчук из нашего гарнизона, а это был именно он, побежал к одинокой пассии. Мы же, поплавав и позагорав, поели в чебуречной жирных пирожков без буйволятины, вдосталь попили дома у Апашки хорошего еврейского вина, принесенного женой Хавой из синагоги, где Апашкин тесть был старостой, переоделись и вернулись в казарму.

Капитан Шимчук узнал меня в лицо, но чуть позже.

Однажды вечером мы с курсантом Дядей-Вадей перелезли в намеченном месте через высокий царский каменный забор с невинной целью попить пивка и водочки в каком-нибудь шинке с закуской и привычно заправить набедренные солдатские фляжки из чайника напротив казармы. Вообще, из страха перед кишечной инфекцией воду мы не пили, а использовали оную лишь для обливания войлока этой самой фляжки, так что питьевое вино при нас всегда было в меру холодным. Возвращались затемно тем же путем: взобрались на стену — лепота! — безлунная южная ночь с нежным ветерком. Дядя-Вадя и говорит с выражением:

— Лучше нет красоты, чем поссать с высоты! — расстегивает ширинку и, дождавшись меня, в две струи окропляет внутренний дворик. Пива выпили много, процесс занял не меньше двух минут. Оправившись, оправились и спрыгнули вниз. Прямо в объятия обмишуренного от фуражки до сапог дежурного по части гвардии капитана Шимчука.

— Предъявите документы, — говорит и показывает кулачину влажный Шимчук, — щас на губу пойдем, зассыхи, за грубое нарушение устава!

И освещает нас фонариком.

— Это не тебя ли я в Махачкале с Рыбкиным в самоволке позавчера видел? — напрягает память гвардии капитан.

— Меня, меня, — радостно отвечаю я взаимностью, — вы тогда с Любашкой вторые сутки гудели.

Настоящий гвардеец всегда скор на ум и решителен в действиях.

— Не буду я вам на первый раз биографию портить, шпаки. Идите на хуй и знайте, что Петро Шимчук такой в части один!

Капитан оказался прав — кроме него, ни один курсант за месяц формального и неформального общения никого больше не обоссал.

Кульминацией сборов были практические стрельбы.

Колонна грузовиков вывезла поутру всю нашу бригаду «Ух» высоко в горы, на Машкин Пуп, где внизу, в долине, были установлены мишени. Батарея стадвадцатидвухмиллиметровых гаубиц находилась в другой долине, за горою сзади нас, и мы ее не видели. Мишенями же были плоские фанерные макеты танков. Они на тросе передвигались по монорельсу посредством электромотора с примитивным дистанционным управлением, который располагался в жестяной будке чуть справа.

Боевая задача сводилась к тому, что при помощи каких-то буссолей и астролябий мы определяли координаты цели, вычисляли упреждение ее движения, передавали все это по рации на батарею и просили огня. Пока кто-то из произвольно вызываемых офицером курсантов осуществлял радиолокационную разведку, остальные валялись на траве и, глядя в небо, наблюдали за полетом прямо над нами огромных снарядов-болванок, которые иногда даже сбивали раскрашенную под «королевскую пантеру» фанеру. Стояли визг и грохот, но все же это было какое-то развлечение в сравнении с казарменными буднями, тем более что наши фляжки уже с вечера были заправлены до упора, а на сухой паек Рыбкин выдал воблу.

Отличник боевой и поллитрической подготовки курсант Салтыков, до университета служивший именно в этом роде войск, взрослый по сравнению с нами мужик, как малое дитя клянчил у начальника стрельб от военной кафедры подполковника Антонова право на наводку:

— Антонов, дай бабахнуть, я тебе в Саратове бутылку поставлю, соскучился я по армейской службе! Дай, а!

Скуластый, прочерневший, как алкоголик, но абсолютно не пьющий Антонов, хорошо знавший Гошку Салтыкова по общему увлечению радиолюбительством, опешил:

— Коша, — Антонов не выговаривал звонких согласных, — ты чеко сатумал? Ничеко? Ну, ити к пуссоли, папахни салпом.

«Коша» пошел к «пуссоли», выдал по рации координаты, раздался «салп», и стадвадцатидвухмиллиметровая болванка прямым попаданием снесла ко всем ебеням будку с мотором!

Стрельбы, а с ними и наши сборы, окончились во славу русского оружия.

АРЕАЛ ИНДЕЙСКОГО ГОСТЯ

Дядя Юра Архипов был не просто москвичом, а москвичом на «москвиче» и членом правления общества охотников и рыболовов одноименного завода. Никаким дядей он не был, а был нашим ровесником, а дядей его называл семилетний племянник сожительницы. Какими неведомыми тропами они попали в нашу палаточную резервацию на богом забытом берегу Ахтубы в районе Трехречья близ поселка Харабали, объяснить невозможно.

Вождем стойбища был краснокожий браконьер Индеец Джо, в миру — гинеколог Женя Корсаков, который по месту постоянной службы называл себя Крымский-Корсаков. Не знаю, был ли член «Могучей кучки» того же происхождения, но Индеец Джо действительно вел род от корсаков — астраханских казахов, смесь которых с астраханскими же крючниками с рыбной пристани и дала в потомстве узкоглазого двухметрового болдыря, ходившего летом босиком, а зимой в валенках, так как обувь сорок девятого размера не шили даже на заказ. Хотя зима в Симферополе чаще бесснежная и безваленковая. В своей больнице однофамилец гениального автора оперы «Садко» дежурил сутками, чтобы в сезон за отгулы попасть на историческую родину с целью привычного обогащения и вернуться во всесоюзную здравницу под арию индийского гостя: «Не счесть алмазов в каменных пещерах, не счесть жемчужин в море полуденном».

31
{"b":"233654","o":1}