ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

Во сне свет был красным. Он сеялся ей на грудь, на живот и бедра, сладко щекоча, бегал по кончикам нервов, лил на аристократически белое тело вишневый лак, и она, как скрипка, легкой вибрацией вторила прикосновениям света. С золоченого дивана, какие бывают только в домах миллиардеров, в арабских фильмах, а изредка и во сне, ей был не виден источник света, который мог быть как солнечным закатом или пожаром, так и зевом камина, и горящим фонарем, и только привстав на локте, она, пораженная, увидала, что это месяц. Он был кровавого цвета, как сладострастно разинутый беззубый рот. По коже у ней побежали мурашки. На губах замер не то крик, не то стон. Рука вытянулась как бы щитом, но бессильно легла на глаза, защищая их от резких пульсирующих лучей, идущих от лунных кратеров. Лоб под ногтями сухо скрипнул. Она провела кончиками пальцев по лицу. Клиновидная кость. Слезная кость. Решетчатая кость. Сошник. Носовая кость.

«Я умерла?» — спросила она себя с тихой покорностью судьбе.

С криком петуха в ее сон ворвалась явь. Ах ты, бульонная кость, дерет глотку! Ну да что ругать петуха, раз сама виновата? Забыла вчера запереть, пустая голова. Ей-богу, склероз! Утро вставало жемчужно-розовое. Ветер улегся. Все в белом инее. Мороз прихватил руки и уши. Правда, что ли, зима? От удивленья она остановилась. Так же, как ночью, на память пришел соловей. Говорят, он зимует в Африке. Ей трудно было представить себе соловьев на пальмах, среди обезьян. Так может быть только в садах миллиардеров, в индийских фильмах и разве что во сне. Петух заливался. Что это он? Что сегодня за праздник песни? Но утро вставало такое чудесное, что могло взволновать не только петуха. И хотя она в сердцах обозвала его некрасивым, можно даже сказать — кровожадным словом, она вернулась в сени и всему гарему вынесла овса. «Жизнь все же неплохое изобретение», — думала она. Сна она больше не помнила.

Зато Вечелла помнила так ярко, что все еще чувствовала вихри под взмахами крыльев. Воздух был такой прозрачный и нежно-розовый, какой бывает осенним утром после сильных заморозков или весной после первой грозы. Она слышала свист своих крыльев. Меховые перья урчали как довольная кошка. В обтекаемом теле жила раскованная легкость. Не чувствуя земного притяжения, она летела над тремя звездами памятника Свободы, над петухом церкви Св. Петра, над крышами Дома печати, над телебашней. Выше нее было только сияющее небо. Глубоко внизу между шпилями и крышами она увидала себя. Она стояла с розовыми лентами в волосах и, смеясь белозубым ртом, глядя вверх кричала: «Журавли! Журавли! Жу-рав-ли-и…»

С лоджии утро выглядело почти таким же, как во сне. Может быть даже розовее, чем во сне. В теле Вечеллы еще дрожало чувство полета. Быть может, в прежней жизни она была журавлем?

— What are you looking at, my pretty little slut?[8] — сказал «голос за кадром» и наконец во весь рост вошел в кадр. Хоть и одетый в бесполый халат, то был несомненно мужчина, однако не будем зря тратить время на осмотр его внешности, раз он присутствует в жизни Вечеллы лишь до утра. Ах да, утро ведь уже настало!

Из примерно дюжины синонимов для обозначения дамы древнейшей профессии больше всего Вечелле нравился шикарный — «куртизанка» и меньше всего пошлый — «шлюха». И хотя «шлюшка» далеко не то же самое, что «шлюха», притом со смягчающим, ласкательным «маленькая», ей вдруг захотелось плакать. Она чувствовала себя усталой — усталой как собака, вернее «сука», как она безжалостно себя аттестовала.

Мужчина скрылся в комнате и возвратился с бокалом.

— In vino veritas![9] — сказал он, как якобы говаривали древние римляне.

Вечелле так хотелось немножко выпить, но она знала, что пить во время работы не рекомендуется, и разрешила это противоречие чисто по-женски, еще горше заплакав. Ей не шло плакать. С размазанной тушью под глазами, покрасневшим носом и косящим глазом она выглядела некрасивой. Мужчина удивился — что он в ней нашел? Какому-нибудь жмоту могло прийти в голову — дескать, переплатил, но он был выше этого, выпил вино сам и встряхнулся. Ему почему-то стало грустно, словно своими слезами Вечелла заразила и его.

Перевела В. Дорошенко

ВИЗМА БЕЛШЕВИЦА

Камушек на ладони. Латышская женская проза - i_005.jpg

Об авторе

ВИЗМА БЕЛШЕВИЦА (1931) родилась в Риге. Ее жизненный и литературный путь — путь сложной и даже трагической личности как в силу личных, так и литературных коллизий, что наложило печать на характер ее творчества. В. Белшевица была одной из первых латышских поэтесс, чьи произведения публиковались за пределами Латвии еще в те времена, когда латышей зарубежья называли предателями родины и когда появление произведений живущего в Латвии писателя в эмигрантской печати могло иметь непредсказуемые последствия.

Основные мотивы ее поэзии — это проблемы бытия личности, сохранение достоинства и самосознания народа. Автор целого ряда поэтических сборников, отмеченных высокой культурой стиха и мысли, В. Белшевица пишет и прозу — увлекательную, насыщенную юмором, с неизменно интригующим сюжетом. В сборнике рассказов и новелл «Рассказы Кикурагса» (1965) со своеобразным юмором показана жизнь рыбаков, различные ее коллизии. В драматических сюжетах новелл и рассказов сборника «Беда в доме» (1979) с тонким психологизмом, с юмором на грани трагического, раскрываются различные теневые стороны жизни, человеческие слабости. Замечательные отзывы получил остроумный художественный фильм «Из-за дурехи Паулины», снятый по мотивам рассказа В. Белшевицы. В свою очередь, три книги автобиографического произведения «Билле» с 1995 года занимают видное место среди популярнейших книг латышской оригинальной литературы. В. Белшевица писала также сказки для детей, пьесы, она — автор многих переводов стихов и прозы.

В. Белшевица — кавалер ордена Трех Звезд, ее произведения переводились на многие языки, особенно популярна она в Швеции, дважды (в 1996 и 2000 г.) была названа в числе соискателей Нобелевской премии.

Камушек на ладони. Латышская женская проза - i_006.jpg

ТИМОФЕЕВКА

Я плачу, а он говорит нет. Нет и нет. Ну почему, спрашиваю, почему, почему, ведь сам ты только об этом и думаешь? А он свое — нет. Ничего, кроме нет. Не как раньше, раньше хоть объяснял, что не след, мол, наведываться на старое пепелище, где все теперь на новый лад. Пусть это новое и нужно, и в конечном счете на пользу, все равно больно. Невыносимо. Нечего бередить раны, рушить воспоминания.

Умом я понимаю. Все понимаю. И боль. И отрезанный ломоть, которого не прирастишь. Он прав, он всегда прав, рассудка можно лишиться от его правоты, и все же я прошу, умоляю.

Нет. Наотрез нет, раз я не понимаю. Как он не понимает, что я-то понимаю, да что толку понимать? Может, мужчинам достаточно понимать? Мне недостаточно. Сил моих нет.

Когда приезжает Янис, они пьют водку с клюквенным соком, это я знаю, иду к холодильнику, как только с шоссе сворачивает Янисов «Форд». Им хорошо. Для них клюква — что-то такое, с чем пьют водку, чтобы на другой день не было… ну как же это называется, что бывает на другой день после выпивки? По-английски «хэнг-овер», а по-латышски-то как?

Ах, да что они знают про клюкву! Клюква — это когда на ногах постолы и толстые шерстяные носки, их змеиный зуб не проймет, а змей на болотах не дай бог сколько, так и поблескивают, ползают по этим, круглым таким, как же их… Позднее осеннее солнышко припекает, ноги в едкой болотной воде, у воды этой тоже свое название и тоже забыла, а вечером, как разуешься, ноги белые, сморщенные, кожа промеж пальцев сопрела, а перед глазами, не заснуть, клюква, клюква, клюква на белесом и зеленоватом мху, упругом, как подушка из пористой резины, ах, звездчатый такой мох и весь в тоненьких нитях, а на нитях клюквины: бурые, темно-красные, светло-красные, у иной одна щечка еще совсем бледная, та, что во мху лежала, а бурые — прямо как наша старая коровушка Дымуха, да, верно, Ды-му-ха. Что-то еще держится в памяти. И еще была такая загадка про клюкву.

вернуться

8

На что ты там глазеешь, моя чудная маленькая шлюшка? (англ.)

вернуться

9

Истина в вине (лат.)

11
{"b":"234318","o":1}