ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

Мальчиком он слыхал о таких насыпанных городищах, но жизнь тех людей окончилась Бог знает в какие времена, а светлые невежды новейших времен все как один увековечили память о себе в менее устойчивых для времени формах. Человечество становилось все более ленивым, все более угасало, что поделаешь.

Рассориться со всем миром — это, право же, не трудно. Трудно выдержать. Выдержки ему хватало.

Одно из ощущений уже довольно давно старалось внушить, что он опять начал изнашиваться, — кое-какие признаки жестко предупреждали об этом. Он пробовал сопротивляться неприятному ощущению, но довольно равнодушно, чтобы это выглядело не больше, чем усилие подольше сохранить старое, привычное орудие труда. Пока им как-то еще можно пользоваться.

И он по вечерам долго и тщательно промывал воспаленные глаза, а собираясь ко сну, поднимал на лежанку чурбан для сиденья, чтобы оттекла от ног накопившаяся в них за день тяжесть. Чурбан подпирал пятки, и к утру немели пальцы, а стертая до крови слизистая промытых глаз в ожидании сна бросала розоватые отблески на выцарапанные силуэты пятерых людей. Когда глаза моргали, изображение отвечало теплой пульсацией, но этого он не мог видеть.

Еще одно — возможно, самое важное — ощущение он уже давно принял как спокойное знание — то, что время от времени он мгновенно становился опять молодым и сильным. Перемена происходила так просто, так быстро и незаметно… Как — ну, этого он и сам не знал. Прямая спина, упругие, сильные члены, светлые глаза, и — гораздо легче служить цели — этого было более чем достаточно, чтобы он понял — великий прыжок только что свершился. Радость вливалась в его молодое, сильное сердце, и он славил нечто, что считал достойным хвалы, и говорил слова благодарности кому-то, кто этого заслужил.

Еще неизведанная задача и плоды, которые она приносила государству, от этого не страдали.

Порой случались странные, по его разумению, промашки, которые промашками можно было счесть только из-за их явной несуразности, когда напор его молодого сердца не мог до конца приноровиться к вековечной памяти, но эти ошибки вызывали растерянность лишь на миг, — чтобы хронисты получили очередной семейный портрет, который можно было бы опубликовать в туристических путеводителях, а также в местных газетах, рядом с ним поставили женщину — он не помнил, чтоб когда-нибудь видел ее, — и кучку карапузов, у которой только и было сходства с предыдущей кучкой карапузов, да и, как показало время, с более поздними тоже, — только и было сходства, что цвет волос и носы в веснушках. Но это ничего — и он на одну руку посадил младшего из карапузов, а другой обнимал плечи чужой женщины. Какое-то из подавленных чувств в такие моменты бодро подтверждало: вот только что действительно началось все сначала — правда, правда! — орудие труда, то есть он сам, заменено, о чем свидетельствовала также возможность выпрямиться на волнующем семейном портрете.

Вечер настал, и ночь прошла в долгом и мучительном всматривании в щетинистый, шершавый кружок на стене, пока, наконец, он не стер его своим взглядом до радужного мерцания, и совсем уже к утру уснул. Оттого, что он так пристально всматривался, изголовье при пробуждении было мокрым.

Однажды вышла и вовсе нелепая ошибка — в его жилище, пошатываясь, забрел непонятно как миновавший все сторожевые посты детина; он что-то бормотал про завещание, про причитающуюся ему долю наследства и называл человека из городища папулей.

Человек мог видеть только драные сапоги чужака, но по их величине и густому шепелявому голосу понял, что вторгшийся к нему детина ну никак не может походить на обычных карапузов с семейного портрета. Возникла молчаливая, стремительная заваруха, и чужой детина задымился в туннеле смрадным клубом. Такие случаи больше не повторялись.

Как-то в полнолуние, когда беспокойство охватывает и спокойных, и тех, кто и так уже не находит себе места, словом, когда рак на горе свистнул и кол в плетне зацвел, к нему пришла женщина. Женщина была молода и красива как солнечный день. За ее юбку держались трое карапузов, и мордашки у них были, как на семейном портрете.

Они вышли прямо из городища и брели по рыхлому, разворошенному песку. Налетел ветер, поднял песок в воздух, запылил их одежду до пепельно-серой и превратил в паклю их волосы.

— Видишь, что ты наделал, — сказала женщина, когда они подошли к нему. — Видишь? Ну, ты доволен?

Сквозь облако песка ее голос наждаком терся о мозг человека из городища, выгравировывая в нем доходившие до сознания значения слов.

Доволен? Чем? Что наделал?

Изо всех сил он старался понять. Те, кто стоял перед ним, наверно, и вправду были частью семейного портрета. Только глаза у всех у них были полны песка.

— Идем! — сказала женщина, и прохладная, вся в песке ладонь взяла его за руку.

Она вела человека из городища через покрытое песком поле, сквозь забор из вечнозеленой туи, через город, в котором он никогда не был, через большак, луг и густой кустарник — прямо в лес.

Когда они подошли к городскому валу, — еще чуть-чуть, и вышла б осечка, — стражники в воротах встрепенулись, наверно, все-таки сквозь ночную сонливость услыхали шум шагов и, звонко щелкнув каблуками, вскинули винтовки, звякнув блестящими пуговицами мундиров, — но в тот же самый миг из листвы дерева с шуршаньем вылетела ленивая ночная птица, и идущие миновали городские ворота, не замеченные стражниками. А те стояли, вытянувшись в струнку, и смотрели на путников, как на пустоту.

Лохматый отцветающий одуванчик луны знал дорогу и привел их туда, где тускло светились стоящие почти вплотную друг к другу простые деревянные кресты. Кресты были одинаковыми — как на бедняцком погосте или на братском кладбище породнившихся на поле боя людей.

— Смотри же! — Женщина отпустила его руку. Он обошел кладбище, осмотрел, обошел еще раз, приблизился к каждому кресту, чтобы провести по нему шершавой, как подошва, ладонью, потыкал пальцем, отступил, двинулся дальше, опять вернулся, смотрел и смотрел, и видел — на всех крестах были вырезаны расположенные одинаковыми рядами одинакового вида знаки. И чем больше он их щупал, чем дольше и пристальнее смотрел на них, переводя взгляд с креста на крест, тем они становились знакомее, казались более связанными с ним. Словно были частью его самого.

Поднявшийся ветер прикатил издали клуб песка, лунную тропу затянуло совсем, на зубах заскрипел песок. Человек обнял женщину за плечи, чтоб не пропала в песчаном облаке, и привлек к себе детей.

Песок не давал говорить, не давал слушать, песок залеплял глаза. Какое-то из его чувств сказало ему: женщина знает, что говорит.

И человек из городища надумал не просыпаться.

Перевела В. Семенова

АНДРА НЕЙБУРГА

Камушек на ладони. Латышская женская проза - i_011.jpg

Об авторе

АНДРА НЕЙБУРГА (1957) — уроженка Риги. Она окончила Рижское училище прикладного искусства и Латвийскую академию художеств, семья ее также связана с искусством: ее муж — поэт и художник Андрис Бреже. Детство А. Нейбурга провела в Задвинье, в районе Агенскалнса, а сейчас немало времени отдает управлению домовладениями своего деда Людвига Нейбургса.

А. Нейбурга рано приобрела известность как прозаик; живописные портреты героев, городские пейзажи и тонкая меланхолия — черты, которые ярко проявились уже в ее первом сборнике рассказов «Чучела птиц и птицы в клетках» (1988). Время от времени публикации А. Нейбурги — блестяще полемические и остро личные — появляются в периодике, а ее книга для детей «Рассказ о Тилле и Собачьем человеке» (1991) отмечена премией в области детской литературы.

Камушек на ладони. Латышская женская проза - i_012.jpg

КТО ЗНАЛ ЮРИТИСА?

Видишь, какой красивый огромный гриб вырос над морем. Красивый, только чересчур яркий. И ветер поднялся, гонит сюда разный мусор, сухие сучья, скомканную бумагу, а вот даже и обломки досок! Нет, пожалуй, пора закрыть окно и спрятаться за занавеской.

(Из сна)
24
{"b":"234318","o":1}