ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

— К тому еще, он говорит некоторые слова…

Это он хватил через край: мальчишки засвистали, завзыкали, залаяли, и утвердилось общее мнение, что, может быть, кой-что и есть во всем правды, но уж собаки наверное никакой нет.

Зависть к шпаеру Марка имела свои следствия. Где-то все мальчишки раздобылись «пугачами», и все время около мурманского маршрута, пока он стоял на соединительной ветке Окружной дороги, шла пальба из пугачей: происходили жаркие бои между враждебными бандами. Кое-кто все-таки еще верил в собаку, и они-то и сплотились вокруг Марка в «банду смерти», а противников называли «зелеными», что тех ставило на дыбки. И если бы еще шпаер Марка! — Но, увы! — шпаер молчал, потому что в нем не было ни одного патрона… Напрасно Марк угрожал своим немым револьвером. Противники осыпали его банду пробками из пугачей и насмешливыми боевыми криками:

— Гау! Гау! Гау!

Что должно было изображать собачий лай и намекало на то, что никакой собаки нет и не было.

Настал час отхода для мурманского маршрута. Марк стоял у раскрытой двери вагона с товарищами и увидал, что вдоль поезда идет Стасик с Марсом на поводке…

«Банда смерти» приветствовала пса разноголосыми воплями. Из других вагонов повысовывались ребята и взрослые; мальчишки побежали за собакой и, столпясь у вагона Марка, молча разглядывали пса. Марс, привыкший к вниманию, сидел равнодушно на земле: видимо, запах пролитой у рельсов нефти ему напоминал резину или был неприятен сам по себе.

Стасик взобрался в вагон и позвал за собой Марса проститься с Аней. Пес с места без разбега легко вспрыгнул, словно взлетел, в вагон. Мальчишки закричали, захлопали в ладоши и засвистали.

После ухода Стасика мальчишки от «комиссаров» «банды смерти» узнали, что «главный сыщик» прислал Марку поклон, а Стасик подарил Марку пять золотых царей, пачку патронов для шпаера и документы для Анны Гай с поддельными печатями. Эти слухи повергли противников банды в уныние: собака была налицо, хотя и «самая обыкновенная» собака; правда, она не проронила ни одного слова, а очень ловко скакнула в вагон — прямо мячик! К счастью «банды смерти», ее противники не узнали, что когда Марк зарядил свой «шпаер» патронами, Граев отобрал его у сына:

— А то ты сейчас сгоряча еще набедишь. Потом я тебе отдам.

О золотых же Граев сказал так:

— Напрасно взял. Нехорошие эти деньги. Что ты — бандит, в самом деле, что ли?!

Марку стало неловко, и он ответил:

— Я знаю. Они мной все там играли да смеялись. Что я — кукла? Я кину деньги или отдам кому.

— Зачем кидать? Я их сохраню, а ты придумывай, как бы их истратить, чтобы стыда не было.

По мере удаления из Москвы, мурманский маршрут двигался с каждым перегоном медленнее. С Окружной дали путь на Бирюлево, и здесь простояли несколько дней, пропуская эшелоны солдат на восток, — из окон вагонов выставлялись, развеваясь на бегу, красные знамена. Красный сигнал на железных дорогах всего мира — знак остановки, угроза катастрофы. И понятно, почему был выбран красный цвет для грозного сигнала: стальные пути везде пролагались средь зелени лесов, лугов и полей — на этом зеленом фоне красный ярче белого цвета. Прежде по железнодорожным путям было запрещено ходить «в платье сигнального цвета». Теперь везде развевались победно красные полотна — сигнал остановки стал символом стремления, и если поезда останавливались в пути, то не потому, что красный сигнал предостерегал от несчастия, а потому, что без отдыха ломались паровозы, горели буксы, загорались вагоны, рвались от непосилу упряжные приборы. Но и там, где злая рука разбирала рельсы или взрывала мост, никто не стоял сторонкой с красным флагом: поезда, вея красными знаменами, неслись неудержимо навстречу неизбежному… Повсюду вдоль путей под откосами валялись опрокинутые исподом[73] вагоны и цистерны, вагонные скаты, а кое-где и паровозы на боку, словно спали, черные, на зеленой траве. По некоторым мостам поезд перебирался тихим ходом, словно боясь оступиться и упасть в воду, и в железных фермах виднелись новые укрепления из толстых золотистых брусьев, а полосы исковерканных взрывом ферм торчали из воды и из кустов, словно ребра павшей скотины с железным костяком.

Всюду на станциях маршрут осаждали голодные мешочники. Они с остервенелым отчаянием карабкались на буфера, на крыши. Двери вагонов приходилось на станциях держать закрытыми, иначе нельзя было бы сдержать напора серого, оборванного народа с сумами за спиной. С крыш приходилось сгонять выстрелами вдоль поезда, при чем на сто холостых патронов рабочим выдавали один боевой, и пуля ждала случая, чтобы поразить кого-то, чья смерть должна пугать других. То, что видел Марк на Курском вокзале и что ему напоминало зверинец, там сдерживали выстрелами в воздух людское стадо, а здесь приходилось ценою случайной смерти одного спасать жизнь тысячам. Мосты на восток от Москвы — везде старые, с низким верхним строением, и с крыш вагонов они сметали людей подобно тому, как краем ладони со стола сметают крошки. Вдоль путей непрерывной вереницей шли на запад странники с пустыми котомками за спиною — в солдатских шинелях, городских пальто, армяках, озямах, гимнастерках, поневах, коротких юбках колоколами, в картузах, папахах, шапках, шляпках с широкими полями и бантами, в платках, простоволосые, в сапогах, лаптях, американских башмаках, туфельках с высокими подборами, босые — шли старые и молодые, мужчины, женщины и дети. На откосах лежали ничком сонные или мертвые. Сидели обнаженные до пояса, разглядывая на свету серое от грязи, пыли и пота снятое отребье. В кюветах мокло там и здесь брошенное серое барахло. И никакой сигнал не мог бы остановить этот поток людей, потерявших все чувства, кроме тупого позыва живота. Навстречу шли другие поезда — нагруженные людьми и хлебом. На станциях у встречных поездов рассыпались цепью солдаты продмилиции. Осмотр поезда. Крики, плачь, ругань; из окон и дверей вагонов летят мешки и котомки, караваи черного хлеба. На одной из станций Марк увидел, что за тугой сумкой, выкинутой из вагона, свалился мальчишка и упал на нее, крича. Солдат схватил сумку; мальчишка повис на ней, и солдат крутил его в воздухе вокруг себя вместе с сумкой, как крутят щенка, который вцепился в тряпку зубами. «Отдай, отдай, отдай!» кричал мальчишка. Поезд двинулся. Солдат выпустил из рук сумку. Мальчишка, не выпуская ее из рук, покатился по земле, вскочил, кинулся к вагону — оттуда протянулись руки и втащили его в вагон… Из поезда кричали, грозили кулаками солдату, а он смеялся.

Марк рассказал про мальчишку Ане. Девочка еще была слаба и лежала на верхних нарах у окна в углу.

— Знаешь, что надо сделать, Марк, с твоими золотыми? Мы купим на них хлеба и соли, и когда ты поедешь назад, то будешь всем голодным детям давать по куску. Хорошо?

— Хорошо, да не очень, — сказал Сашка Волчок: — видно, что ты не читала книжечку насчет нищеты. Нищему подавать — плодить дармоедов.

— Они не нищие, а голодные, — возразила Аня.

— Лучше вот что: мы купим муки, — рассудил Марк, — и отвезем в «Порт-Артур»; там, чай поди, ребята побольше голодны. Близко-видко — жаль, а вдали беда больнее!

— Да, так лучше, — согласилась Аня.

И Граев тоже признал, что это будет неплохое назначение «рыжикам», добытым Марком в Москве. Но для хлеба было еще далеко.

XXIII. Чехо-словаки.

Вокруг Москвы поля пестрели цветами. Чем же дальше от Москвы, тем цветов на полях, откосах выемок становилось меньше. Изумрудные на севере, травы здесь были серее. Елки одиноко мелькали в поросли берез. Чаще — сосновые рощи, и начались дубы. Дни жарчели. Воды везде было мало. Тело у всех ныло от грязи.

Чтобы экономить топливо, охладили один из паровозов, и он немой и холодный стал в поезде мертвым грузом. На него взбирались играть в «бригаду» ребятишки. Все рычаги, чтобы мальчишки не набедили, были наглухо перевязаны проволоками. В пыли, накопленной по уголкам площадки паровоза, обрызганной проходным дождем, взошла зеленая трава. Еще недавно белолицые северяне выделялись среди голодной толпы на железных путях революции своим опрятным черным одеянием. Теперь за несколько недель лица их не то что загорели, а исхудали и посерели, и замызганное в сухой пыли вагонов платье тоже стало серым, и уж мало чем теперь отличались мурманцы от других обитателей путей — и меньше они привлекали к себе завистливые, злобные взгляды: в их глазах тоже засветился темный тревожный огонек, а общее выражение лиц стало напряженно-озабоченным — то, что во всю жизнь не сотрется с лица тех, кто в жизни узнал, что такое голод.

вернуться

73

Т.е. перевернутые. - прим. Tiger'а.

21
{"b":"237985","o":1}