ЛитМир - Электронная Библиотека
Содержание  
A
A

Казалось бы, радоваться надо этим переводам. Я бы и радовался в полную силу, если бы не один, в самом начале полученный с сопроводительным текстом:

«Пожалуйста, не пишите обо мне и даже лучше не рассказывайте, боюсь: узнают в нашем городе».

Добро, которое хочет оставаться неизвестным, безымянным, — дорого вдвойне, но ведь тут желание тайны вызвано, по-видимому, страхом. Страхом перед чем? Через несколько месяцев человек, посылавший эти деньги, оказался мимоездом в Москве и объяснил: «Живу в маленьком городе, где все у всех на виду, и если бы узнали, что я послал незнакомому человеку эту сумму, начались бы пересуды о том, откуда у меня лишние деньги, и не рехнулся ли я, поэтому лучше не надо». «Неужели никто не поверил бы, что Вы, ну… от чистого сердца?» «А разве его, — усмехнулся мой собеседник невесело, — сердце, возьмешь в ладони, чтобы показать — чистое или нет?»

И опять я подумал, что самая высокая и человечная вера, вера не в действие, которое дано нам в непосредственном и неоспоримом восприятии, а в мотив действия, который невидим, скрыт. Утрата этой веры — может быть, самый тревожный симптом, потому что говорит о человеческой разобщенности.

И тут подвернулась одна полуанекдотическая, дурашливая история, которая, как и шутейное размышление о местах в автобусе в той университетской дискуссии, содержала в себе достаточно богатую, далеко не дурашливую информацию.

Старая женщина, педагог, учившая английскому языку несколько поколений студентов в солиднейшем языковом вузе, выйдя на пенсию, когда ей было уже за семьдесят, загрустила, что теперь никому не нужна, и дала объявления: «Педагог с пятидесятилетним стажем дает уроки английского языка детям и взрослым бесплатно». Совестно ей было на старости лет войти в меркантильную корпорацию репетиторов, да и в деньгах не нуждалась, помогали хорошо устроенные дети, была пенсия. Дав это объявление, она тут же сообразила, что написала в нем лишнее: не надо было упоминать о взрослых, ведь наплыв, вероятно, будет большой, сил у нее немного, лучше сосредоточиться на детях. Как показало все последующее развитие событий, объявление в самом деле содержало нечто лишнее, но как раз не то, совсем не то, о чем она думала. Старая женщина положила у телефона чистые листы бумаги и хорошо отточенные карандаши, чтобы записывать все необходимые данные, и стала ожидать «наплыва». Ей не позвонил ни один человек.

Она подумала, что объявления не попали в витрины, которые она сама выбрала, когда оформляла. Нет, они висели там, на видном месте.

Неужели никому в большом городе не нужны ее уроки, ее опыт? Телефон молчал.

Тогда она позвонила сама более молодым коллегам, которые, как было ей известно, посвятили себя репетиторству, чтобы узнать, как обстоят дела у них. Те ответили, что от желающих нет отбоя. «Почему же у меня никто не хочет учиться?» — «Не может быть, — отвечали ей, — быть не может». — «Вот я дала объявление…» Наконец, самый дотошный из собеседников заинтересовался полным текстом объявления и… заикаясь от неловкости, пояснил, что в нем есть «нечто лишнее». Не надо было писать: «бесплатно». То, что хорошо, стоит дорого. И чем дороже, тем лучше. Нарасхват идут самые дорогие репетиторы, в их силу особенно верят.

«Нет, нет, тут не то, не то, — отмахнулась досадливо старая идеалистка, — наверное, людям совестно беспокоить меня, потому что я стара, устала…»

Она не допускала самого «естественного» объяснения: в ее бескорыстие не верили.

Время от времени я получаю горьковатые, а то и горькие по-настоящему письма об этом неверии.

Вот одно из них:

«…В твое бескорыстие не верят, потому что не хотят быть обязанными тебе. Особенно это ранит в мелочах, но ведь из мелочей состоит жизнь. Недавно я оказала одному человеку, немолодой, как и я, женщине, чепуховую услугу: перепечатала ее документы, а она несет мне через час корзину ягод. Я, было, обиделась, а потом подумала: наверное, это легче для нее. Помнить, чувства иметь — дело душевно хлопотное, а тут отдал вещь — и конец».

Отдать вещь, конечно, легче, чем отдать частицу сердца или хотя бы крупинку чувства.

…Один читатель написал мне о том, что его все больше тревожит «атомизация» человеческих душ. В юридической науке существует основополагающее понятие: «презумпция невиновности», то есть, пока не установлена и не доказана судом виновность человека, то, что бы он ни совершил, общество и сами судьи не должны видеть в нем вора или убийцу.

Не устанавливается ли порой в наших повседневных, обыденных отношениях «презумпция виновности»? Не из этой ли «презумпции виновности» и рождается то чувство одиночества, на которое все чаще жалуются сегодня.

…И все же, несмотря на все это, общество полным-полно людей душевно чистых и бескорыстных. Они верят в добро и хотят его делать.

И нужно этим людям баснословно мало и баснословно много — чтобы им верили.

Опять о чудаках

Недавно я узнал, что стал дедом.

Всю жизнь боялся, понимал: дед — это старость, старости не хотелось. И вот странно: узнал — обрадовался.

Сейчас познакомлю читателей с одним письмом. Что-то, видимо, покажется в нем непонятным; потом постараюсь объяснить.

«…Давно собираюсь написать, и лишь сегодня решился. Публикация моего письма в Вашей книге „Ничто человеческое…“ внесла большие перемены в мою жизнь. Хотя О. и не ответила на мое письмо, но я получил сотни писем из разных уголков СССР. Многие из авторов этих писем уже стали моими верными товарищами. А некоторые даже были у меня в гостях. Это — Виктор Табаков, Виктор Кальманов, Татьяна Ляхова, Татьяна Сивак. Были у меня и работники украинского радио.

Вам уже известно, наверное, из письма Т. Ляховой, что у меня появилась семья. Тоже благодаря Вам. Валя, так зовут мою жену, написала мне после книги „Ничто человеческое…“, побывала у меня, и мы решили стать Патрушевыми. Сейчас у нас подрастает сын. На днях ему исполнится шесть месяцев. Так что Вы, образно говоря, духовный дедушка нашего сына Володи.

Хотелось бы еще многое Вам написать, но как говорил один селькор: „весь сыр в один вареник не положишь“. В. Патрушев, с. Ходорков Житомирской области».

Это — второе письмо В. Патрушева ко мне.

Первое, как и явствует из текста второго, опубликовано было в книге «Ничто человеческое…», куда вошло немало читательских писем. Отбирая их, я испытывал муку, ставшую уже постоянной и неизбывной: что опубликовать можно и даже нужно (потому что будет лучше в первую очередь их авторам), а что — нельзя, даже невозможно, потому что касается тайны личности, ее сокровенного бытия. Читая это тайное, чувствуешь себя как охотник, оказавшийся случайно в заповеднике, куда не то что с ружьем, с мыслью о ружье пойти кощунственно.

Над письмом В. Патрушева я мучился долго. Оно но существу и послано было не мне, то есть формально мне, в мои руки, которым он доверял, но посредством их — героине одного из моих очерков, девушке интересного, даже оригинального мышления, духовно одаренной. Я был как бы передаточной инстанцией. Владимир Патрушев, ровесник моей героини, чувствуя себя одиноким (он болен тяжко с детства), забытым и оторванным от людей, мечтал о том, чтобы переписываться с ней «на высоком духовном уровне».

Но героиня очерка почему-то не захотела ему ответить, она получила немало писем и была вольна выбирать: кому отвечать, кому нет, это дело ее души. Несмотря на то, что письмо В. Патрушева было не то что заповедным — чересчур явственно в нем выступало общечеловеческое зерно: это человечнейшее из желаний — разомкнуть одиночество во что бы то ни стало — но было оно весьма личным, я все же наконец решил его напечатать, кинуть в читательское море, как кидали в моря с парусных кораблей письма в засмоленных бутылках…

И вот — стал дедом…

Первая сообщила мне об этом Татьяна Ляхова, инженер из г. Калинина, «Ничто человеческое…» попало к ней лишь года через два после издания книги, и, поехав в село Ходорков, чтобы познакомиться с интересным человеком, тоскующим по живой радости общения, она уже застала там и Валю — жену — и новорожденного. И тут же кинулась в Москву, в медицинские учреждения, чтобы успокоить себя, выяснить: не передается ли по наследству тот недуг, которым В. Патрушев страдает с детства, а если есть малейшая опасность, что делать, как уберечь. Она казалась людям, к которым обращалась, наивной и странной: разве можно, не обследовав, даже не посмотрев на тех, за кого она беспокоилась, вынести серьезное суждение. И вообще: кто вы им и почему вас это страшно волнует? А она — никто.

17
{"b":"246169","o":1}