ЛитМир - Электронная Библиотека
Содержание  
A
A

…Читатели пишут писателю, когда узнают себя в его образах. Почта, полученная после опубликования статьи «Не убить человека», открыла мне что-то новое в сегодняшней жизни. Я понял, что «мальчик-танк» — действительно «устаревшая конструкция». А вот девушка, которой не удалось себя «переплавить», современна. В ней заключены, судя по письмам, черты и особенности, остро волнующие сегодня. Узнавание себя в литературном герое — отнюдь не пассивное созерцание, не бездеятельное всматривание в какое-то «зеркало». Узнавание — это работа души.

Человек хочет остаться самим собой, сохранить и развить в себе лучшее, несмотря на то, что иногда вокруг торжествуют карьеристы и рвачи, невзирая на «ослепительный» успех соседей по дому, которые «переплавились» и достигли вершин житейского благополучия.

В борьбе с ложными ценностями и соблазнами формируется нравственно содержательная личность, хороший человек, достойный гражданин общества.

«Поражение», которое потерпела девушка, не сумевшая сыграть в жизни новую роль, читатели поняли как ее большую нравственную победу и порадовались за нее, и узнали в ее судьбе себя самих в минуты сомнений и малодушия, и порадовались за себя, что не уступили этим минутам.

Это — высокая радость.

Читатели писали мне о качестве человека.

Один из авторов писем напомнил замечательную ленинскую мысль, одну из последних мыслей его, записанных, когда он был уже тяжело болен, под диктовку.

В. И. Ленин диктовал:

«…Нужно, чтобы лучшие элементы, которые есть в нашем социальном строе, а именно: передовые рабочие, во-первых, и, во-вторых, элементы действительно просвещенные, за которых можно ручаться, что они ни слова не возьмут на веру, ни слова не скажут против совести, — не побоялись признаться ни в какой трудности и не побоялись никакой борьбы за достижение серьезно поставленной себе цели».

Размышление о нравственных диалогах

Если читатель помнит, в самом начале я попытался объяснить, уточнить композицию этого повествования. Теперь, когда мы в повествование «вошли», мне хочется коснуться еще одной особенности ее композиции. Для меня эта книга — тема, точнее, темы с вариациями.

Раскрывая в «Диалогах» (с читателем, с миром или с собой) суть того или иного социально-нравственного явления, я пытался все время по мере сил высветлять ее с разных сторон лучами, идущими от читателей, от их писем.

Это: «Диалоги» и дальнейшее их развитие в самой жизни, порой непредсказуемое для меня.

А «Диалоги» разнообразны бесконечно, как разнообразны формы наших отношений со всем, что существует в жизни.

Например, книголюб из Томашполя А. Г. Киселев всю жизнь ведет диалоги с писателями, и это обогащает не только его самого, но и больших мастеров литературы. «Диалоги А. Г. Киселева» — явный обмен мыслями и духовными открытиями; но возможен и менее явный диалог читателя с писателем, диалог исповедального типа, когда читатель, рассказывая что-то самое существенное и, может быть, тайное о себе, ждет одобрения или опровержения собственного образа мыслей. Эта форма общения отражена в «Диалоге о бескорыстии». И наконец, диалог с самим собой. Он и составляет суть очерка «Полчаса перед сном».

С течением лет я научился читать письма, как подобные диалоги, и мне стало открываться больше, чем, казалось бы, в них содержится.

Вернемся к неожиданному письму, которым открывается повествование, рассмотрев его как бы в замедленной съемке.

«Самым прекрасным в наших отношениях, наверное, были письма. Каждый день я получала на адрес подруги его письмо. Потом, чтобы не лгать, рассталась с мужем, хоть он и был добрым и хорошим человеком… Берем отпуска, едем к Черному морю, в феврале, когда Ялта прекрасна…

Я по наивности думала, что он будет счастлив, ведь мы вдвоем, мы на берегу моря, по вечерам будем ходить на концерты, потом сидеть где-нибудь в ресторанчике — огни, люди, а мы вдвоем… Даже одолжила у подружки красивое платье. Но мы изо дня в день сидели на лавочке у моря, которое казалось все более холодным и неприветливым. Он рассказывал о себе, жаловался на непонятость. Однажды я робко спросила: „Может быть, пойдем в чайную, может быть, выпьем чаю?“ „Зачем? — разумно ответил он. — Чай у нас есть дома. А тут могут заварить чай и взять шестьдесят копеек, даже если выпьем по стакану“.

Эти „шестьдесят копеек“ меня доконали.

Ведь ни он, ни я не нуждаемся в деньгах, и дело было не в чае, а в моем желании почувствовать себя любимой женщиной, хотения которой и даже капризы выполняются… А мимо шли женщины и несли тюльпаны. Но я ни одного от моего кавалера не получила.

И вот я решилась, купила сама себе тюльпаны, оставила ему горькую записку и укатила домой. Кончилась наша переписка, кончились иллюзии…»

Если попытаться увидеть диалогическую суть этого письма-исповеди, то она — в общении автора с любимым человеком, с самой собой и с писателем, которому она, пережив разрыв и совершив некий нравственный выбор, об этом рассказывает.

В небольшом «исповедальном письме» — три диалога! Самым волнующим и действенным, формирующим ситуацию кажется диалог с человеком, которого она полюбила, диалог в полном классическом смысле, во всех доступных человеческому общению формах, начиная с писем и кончая непосредственной беседой или емким молчанием. Но — и это самое интересное! — подлинно решающим, подлинно формирующим ситуацию является диалог с собой. «И вот я решилась…» — пишет она, решилась — на что? На утрату человека, который был ей дорог, на то, чтобы больше никогда не получать от него милых, чудных писем, решилась на одиночество?

Нет, это лишь цена, цена дорогая, но не больше, чем цена. Ею заплачено за то, чтобы не утратить в собственной душе чего-то самого ценного, без чего душа уже не душа.

Человек совершил выбор, то есть понял некую истину, возможно, истину старую как мир: «самое страшное одиночество — одиночество вдвоем». Но старые истины переживаются, как открытия, когда они не вычитаны — выстраданы. Во всех великих романах диалоги ведут к озарению, в жизни — тоже. Любая душа уникальна, и то, что озаряет ее, — тоже.

И если диалог с человеком, который казался единственным в мире, оборван на полуслове (даже попрощалась запиской), то диалог с собой не окончен, поэтому и родилось письмо-исповедь.

Верность выбора должна быть подтверждена дальнейшей судьбой, то есть то лучшее, за которое заплачена дорогая цена, развиваться должно и расти.

Если человек выбирает истинное «я» для страданий и раскаяния, этот выбор нельзя назвать удачным — ни ему, ни миру лучше не будет от того, что он решился на разрыв, чтобы уберечь лучшее в себе. Это лучшее постепенно угаснет, останутся одиночество и поздние бесплодные сожаления… Поэтому «диалог с собой» — не душеспасительная беседа, а мужественное испытание собственных душевных сил.

Когда они испытаны, когда человек понял: «иначе не могу!» — рождается потребность в исповеди-монологе.

Написал последние строки и понял, что жизнь человеческой души куда загадочнее и непредсказуемее, чем я изобразил выше. И при всей диалогичности наших отношений с людьми, обществом и миром потребность в понимающем собеседнике рождается иногда и накануне выбора, и в стадии его, а но тогда лишь только, когда он совершен.

Любая исповедь диалогична, но часто и диалоги исповедальны. И в литературе и в жизни. С этой мыслью и войдем во второй раздел нашего повествования: нравственные монологи.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

НРАВСТВЕННЫЕ МОНОЛОГИ И СИТУАЦИИ

Понимание - _06.png

Неожиданное письмо

…Разрешите в первых строках сообщить самое существенное о себе самой.

35
{"b":"246169","o":1}