ЛитМир - Электронная Библиотека

— Понимаю! — мерзлым голосом проговорила Зоя Михайловна.

— Нет-нет, — заторопился отец, — ты не так подумала… Он вечно… он такой фантазер.

— Хорошо! — перебила Зоя Михайловна. — Пей чай, а я постараюсь подумать «так». — И она села ровно и прямо, не обращая больше внимания на Вальку. Лицо ее, чуть зарумянившееся, стало опять холодным, красивым и еще более чужим.

Наступило молчание. Отец выпил еще рюмку водки, подцепил огурец на вилку, уронил на скатерть и стал крошить его ножом. Валька вылез из-за стола и ушел на веранду. В столовой заговорили:

— Браво, Сережа! Оч-чень мило! А ведь ты говорил, что она ушла давно. А твой сын, оказывается, видится с ней.

Валька плотней прикрыл дверь и достал ящик с игрушками.

Значит, это не мама, а она приходила ночью. Значит, это ее гребенка, с зубчиками, как солнечные лучи. А Валька спрятал гребенку среди самых любимых игрушек. Она была, как ласка, как знак, что мама не забыла, помнит, любит его… У взрослых свои секреты. И у Вальки тогда тоже появился секрет. Он каждое утро пробирался в спальню отца. И мама не забывала его: она оставляла то брошку, то зеркальце, то губную помаду…

Оставаясь дома один, он перебирал, гладил их… И ждал, ждал… А пришла мачеха.

Валька сложил вещи в коробку из-под ботинок и понес их в гостиную.

Отец держал руку Зои Михайловны в своей и говорил что-то ласковое. Зоя Михайловна слушала с выражением снисходительной доброты, будто она прощала. Оглянувшись на скрипнувшую дверь, отец закашлялся, достал из кармана платок… Зоя Михайловна покачала головой, строго и вопросительно посмотрела на Вальку.

— Вот… — Валька подошел к столу, поставил коробку и заплакал.

Бабка Варвара

Сегодня воскресенье.

На улице ни души: трава да солнце. Лишь курица одинокая под лопухами копается. Пошаркает ножкой, покидает землицы, на небо взглянет и другой ножкой зашаркает: шурх-шурх!..

Валька бросил в курицу камнем. Она отбежала, оглянулась и снова принялась яму копать. Обеими ногами, без передыху: шурх-шурх! шурх-шурх! Только голова над лопухами мотается. Валька подождал немного и опять камнем бросил. Курица отбежала еще дальше — и там земля полетела.

Скукота!

Валька сел к забору, прислонился к нему спиной. Доски горячие, жар от них колючий, сухой. Будто репейника за шиворот насыпали. Валька отодвинулся.

Домашняя библиотечка теперь на замке: не разбежишься почитать. Зоя Михайловна сама книги выдает, следит, чтобы Валька «нерекомендованные» не читал.

Купила вчера книжку, велела Вальке прочесть. Он полистал-полистал: лобуда, скулы сводит. Бросил.

— Ты что? — Лицо у Зои Михайловны, когда она воспитательную работу проводит, ровное, чистое: ни морщинки на нем, ни облачка. Как молоко, когда с него пенки снимут.

— Ты не хочешь читать?

— Книга дребузневая.

— Как ты сказал?

— Дребузневая.

Когда мачеха сердится, у нее одна бровь кверху ползет, а другая книзу.

— Читай!

— Не хочу!

— Сядь на диван и читай!

— Сяду, а читать не буду!

После этого Валька два часа в углу простоял: с портфелем в одной руке и с книгой — в другой. Потеха! Потом Зоя Михайловна книгу взяла и стала вслух читать. Она — на диване, Валька — в углу, а по комнате слова катаются. Отдельные слова интересные попадались, и Валька стал подбирать их и в пирамиду складывать. Сложит-сложит — и прочитает. Один раз получилось: «Владимир Мономах набрал два десятка яиц и закричал: «Голенькие!» Валька стоял в углу и потихоньку смеялся. Потеха. Вторая пирамида получилась еще интересней: «Прасковья померла и выпустила изо рта облако махорочного дыма». Валька фыркнул от удовольствия и попросил:

— Я сам хочу читать.

Зоя Михайловна погладила его по голове, сказала:

— Вот видишь! Я же знала, что тебе понравится, — и ушла на кухню.

А Валька взял книгу и стал переставлять в ней слова.

Сегодня отец с Зоей Михайловной в парк пошел. Река там. Мостки наплавные, лежаки на них, вышка. На берегу песок. Лежишь: животу щекотно, спине горячо. Песчинки одна к одной, пересыпай их из ладошки в ладошку. Отец, конечно, лимонаду принес, бутылки закопал возле самой воды; горлышки торчат, волна пробки лижет… А Валька купаться не пошел. Неохота ему с Зоей Михайловной купаться. «Больше трех минут в воде не будь». «Не плавай». Сиди, ее сарафан карауль.

Прошелся Валька вдоль забора: туда-сюда… Сел — не сидится. Встал и во двор пошел.

Под крыльцом игровая — бойконур называется.

Валька доску секретную отодвинул, в щель просунулся, забрался под крыльцо, вытянул из совсекретного угла ящик, открыл… Так и есть! Порох отсырел, даже мешочек влажный. На таком порохе не взлетишь высоко. И контейнер с кабиной почернели-заржавели. Сушить все надо, чистить. В этом году, наверное, запуск не удастся: не все технические вопросы решены. А бутылке с керосином ничего не сделалось. Валька открыл бутылку, понюхал: даже не выдохся керосин. Мало, наверное, одной бутылки для запуска. Может шлепнуться ракета на полигон. Или, может быть, сделать наоборот: первая ступень чтобы на твердом топливе работала, а вторая — на жидком? Так, пожалуй, лучше. Трубу надо доставать хорошую. У водосточной стенки тонкие, разорвать может… И насчет подготовки космонавта пора как следует подумать… Кот Мурзик забастовал, тренажер-качели за версту обегает, шипит на них. Боится кот наземной подготовки. Словом, без дублера не обойтись… Кого назначить?

Перебирая детали ракеты-носителя, Валька озабоченно морщил лоб.

Скрипнула калитка. Валька к щелочке приник: бабка Варвара. Бабка Нашатырный Спирт. Вредоносная старуха. Только скажет она: «Разобьете окно, оглашенные!», как мяч сам собой поворачивается и — бух в стекло! Однажды Валька сам видел и слышал: зашумела-зашумела бабка на улице, в сторону огородов показывает. А там, в шалаше, мальчишки играли. Бабка руками машет, шумит: «Сожгут, окаянные! Беспременно сожгут!» Только она так сказала, шалаш вспыхнул и задымил. Все наперед бабка знает. До революции, наверное, колдуньей работала.

Бабка Варвара двор оглядела, на крылечко поднялась, в дверь поторкалась:

— И-э-э-эй! Хозя-ва-а! — И, не дождавшись ответа, зашмыгала: — Ишь ты! Скажи ж ты! Боже ж…

Поторкалась-поторкалась бабка в дверь, в окно поглядела, спустилась с крылечка, козырьком ладошку приставила… На сарай смотрит. Валька ждал, что она посмотрит, повернется и уйдет несолоно хлебавши, а бабка взяла скамеечку маленькую и, бормоча что-то, уселась себе. Как раз напротив лаза секретного. Надолго, видать, уселась.

Под крыльцом сразу неуютно стало. Сидеть, в три погибели согнувшись, мало удовольствия. Земля голая. Сыро, неприятно. А вылезать нельзя: узнают тогда про лаз секретный.

Бабка побормотала-побормотала и вроде носом клевать начала. Попробуй теперь ее с места стронуть.

— Гав! Гав! — осторожно потявкал Валька.

Бабка прислушалась.

— Рры-ы!.. Гав! Гав!

— Никак, собаку завели, — зашевелилась бабка. — Вот я тебя камнем сейчас, окаянную. — И в самом деле камень подняла.

— Не надо! — закричал Валька. — Это я! — И неловко пятясь, стал выбираться на свет.

— То-то голосок-то, слышу, знакомый, — сказала старуха. — Тявкает, слышу. Никак, думаю, тот самый малец, который ко мне за рябиной лазил.

Валька побагровел.

— Гулять ушли сами-то?

— Гулять.

— А ты садись, милый, садись, чем под крыльцом-то зябнуть. Хороша погодка-то больно. Жарынь!

Вблизи бабка Варвара нестрашная. Прокопченная она здорово, в узелках вся. А так ничего… Лицо, хоть и темное, в морщинках все, а не злое.

Валька сел. Бабка тоже поудобней устроилась, плечом к стволу груши притулилась, платочек поправила, повздыхала шумно.

— Я ведь чего… чего я, вижу, тоскует… Один, мол, дома. Беспременно, беспременно шалить начнет… беспременно. Поколачивает она тебя?

Валька покраснел, через губу сплюнул, сказал, нахмурившись:

— В угол вчера ставила.

6
{"b":"250194","o":1}