ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

Впрочем, Дик в итоге желает получить возможность

— Ничто не может остановить нас от поездки в Лейф на праздники, — предложила тут Виктория, оторвав Мадонну от журнала.

— Праздник... праздник, — запела Мадонна.

— Да! Мы сможем отправиться в Клан, — с энтузиазмом подхватила Кайли. — Представьте там этих пиздогрызов. Да они вывалят на нас охуенными толпами.

Она зажмурила свои глаза, поджала губы, и тяжело вздохнула, качая головой из сторону в сторону.

— Тебя никогда там не обслужат, — фыркнула Ким.

— Знаешь твою проблему, Ким? Ты никогда, твою мать, не думаешь достаточно позитивно. У нас есть мак. А ты будешь сидеть здесь и говорить мне, что у нас нет героина, — запротестовала Мадонна.

— Я никогда не говорила этого. Дело не в маке.

— Тогда ладно. Мы отправимся в Лейф. Охуительно проведем время. Праздник всей жизни, — сказала Мадонна, затем продолжила петь. — Будет так, будет так прекрасно в праздник...

Виктория и Кайли в согласии энергично кивнули. Ким выглядела непреклонной.

— Вы, дуры, с ума меня сводите. — Она покачала головой. — Нереально, черт возьми!

— Какая муха тебя укусила, злобная ты пизда? — воинственно выпалила Мадонна, садясь прямо в кресле. — Ты достала меня, Ким, совсем достала.

— Мы никогда не попадем в чертов Лейф, — заявила Ким тоном презрительного отрицания. — Ты грезишь, твою мать!

— В один прекрасный день мы все же туда поедем! — воскликнула Кайли с намеком на отчаяние в голосе. Остальные согласно кивнули.

Но в самой глубине своих сердец они понимали, что Ким была права.

БАБУШКИН СТАРЫЙ ДОБРЫЙ ДЖАНК

Смотрительница, Миссис Френч, думаю, именно так ее звали, оглядела меня с ног до головы. В ее жестком взгляде застыл лед. Я определенно заслуживал негативной оценки.

— Так, — сказала она начальственным голосом, положив руки на бедра. Ее глаза подозрительно бегали, а лицо напоминало блестящую желтую маску, увенчанную копной ломких коричневых волос. — Вы внук Миссис Аберкромби?

— Да, — подтвердил я.

Я не должен возмущаться Миссис Френч. Она лишь делает свою работу. Если бы она была менее бдительна в присмотре за старушкой, то сразу же бы последовали жалобы со стороны семьи. Мне также придется признать, что я более чем непрезентабелен; длинные сальные черные волосы, на мертвенно-бледном лице опухоль, разбавленная несколькими красными и желтыми пятнами. Мое пальто видало лучшие дни. И я не могу припомнить, когда менял эти джинсы, бумажный спортивный свитер, майку, штаны, носки и боксерские трусы.

— Так, полагаю вам лучше зайти внутрь, — сказала Миссис Френч, неохотно убирая с прохода свою толстую тушу. Я протиснулся в образовавшийся просвет, но чуть не застрял. Миссис Френч напоминала нефтяной танкер, и ей потребовалось какое-то время, чтобы действительно изменить свое положение.

— Она на втором этаже. Вы же не приходите очень часто повидать ее, не правда ли? — обвиняюще спросила она с надутым видом.

Нет. Я впервые пришел навестить старушку с тех пор, как она переехала в этот Дом Престарелых. Теперь уже должно быть прошло пять лет. Очень немногие семьи близки в наши дни. Люди перемещаются, живут в разных частях страны, ведут разные жизни. И бессмысленно оплакивать что-то неизбежное, как распад разветвленной семейной сети; в известном смысле это хорошая вещь, потому что дает работу таким людям, как Миссис Френч.

— Я не живу поблизости, — промямлил я, с трудом направляясь по коридору, чувствуя острый приступ ненависти к самому себе за то, что оправдывался перед какой-то смотрительницей.

В коридорах стоял зловонный одуряющий запах мочи и немытых тел. Большинство людей, казалось, находилось здесь в таком продвинутом состоянии немощи, что единственно подтверждало мое интуитивное ощущение — такие места лишь вестибюль для смерти. Из этого следовало, что мой поступок не изменит качественную составляющую жизни моей бабушки: она едва ли заметит, что деньги исчезли. Некоторое количество этих денег наверняка станет моим в любом случае, когда она, наконец, отбросит копыта; так что какого, черт возьми, смысла ждать? Ведь может получиться и так, что они мне вообще не понадобятся! Старушка может протянуть долгие годы как овощ. И будет совершенным извращением, самопораженческой глупостью не обчистить ее теперь, позволяя сдерживать себя какой-то дурацкой, неуместной кучей табу, канающих как основы морали. Мне нужно то, что в ее банке.

Эта банка так долго пробыла в семье: бабушкина банка для песочного печенья. Просто стояла под ее кроватью, битком набитая пачками банкнот. Я помню еще ребенком, как она открывала ее на наши дни рождения и вытаскивала несколько купюр из того, что казалось целым состоянием, и эти извлечения не оказывали никакого воздействия на общий «карман».

Ее накопленные сбережения. Сбережения для чего? Сбережения для нас, вот как это надо расценивать глухой старой кошелке, слишком немощной, слишком неадекватной, чтобы наслаждаться или даже использовать свое богатство. Ну а я просто должен получить мою долю сейчас, бабушка, спасибо тебе большое.

Я постучал в дверь. Аберкромби, с красным клетчатым рисунком шотландки на заднем плане. Моя спина заледенела, суставы совершенно онемели от ломки. Я долго не продержусь.

Бабушка открыла дверь. Она выглядела столь же маленькой, как сморщенный щенок, как Зелда в «Земле Ястребов».

— Бабушка, — улыбнулся я.

— Грэм! — воскликнула она, и ее лицо расплылось в сердечной улыбке. — Господи, я не могу в это поверить! Заходи! Заходи!

Она усадила меня, болтая без умолку в возбуждении, ковыляя взад и вперед с ее маленькой, примыкающей к комнате кухни, где она медленно и неуклюже готовила чай.

— Я продолжала спрашивать твою мать, почему ты никогда не приходишь повидать меня. Ты всегда раньше приходил по субботам на обед, помнишь? А твой сладкий пирог, помнишь, Грэм? — говорила она.

— Да, пирог, бабушка.

— На старой квартире, помнишь? — продолжала она с тоской.

— Я хорошо это помню, — кивнул я.

Это была кишащая паразитами дыра, непригодная для человеческого существования. Я ненавидел это пещерное жилище. Эту лестницу, сюрприз подъема на верхний этаж, сюрблядскийприз для ступней моих ног, уже заебанных отвратительным ритуалом хождения вверх и вниз по Лейф Уок и Джанкшн Стрит; бабушка, не замечающая нашу боль и дискомфорт, перетирающая кучу неуместного, светского дерьма с любой старой вороной, попадающейся нам по дороге; старший брат Алан, выплескивающий на меня свое раздражение и злобу, пихающий, пинающий меня или выкручивающий мне руку, когда она не смотрела, а если она даже это видела, то ей было наплевать. Мики Уайр получал больше защиты от Сайма на Айброксе, чем я когда-либо видел от этой старой дуры. Затем, после всего, чертова лестница. Боже, как я проклинал эту гнусную лестницу!

Она вошла, печально взглянула на меня, и покачала головой, опустив подбородок на грудь.

— Твоя мать говорила, что у тебя были неприятности. С этими наркотиками и тому подобным. Я сказала, только не наш Грэм, разумеется, нет.

— Люди склонны преувеличивать, бабушка, — сказал я, когда спазм боли выстрелил сквозь мои кости, и неистовая дрожь вызвала выделение затхлого пота из моих пор. Черт, черт, черт.

Она снова появилась с кухни, неожиданно возникнув передо мной как выскакивающая фигурка из старого ящичка.

— Я так и думала. Я сказала нашей Джойс: «Только не наш Грэм, у него больше мозгов, чем у кого-либо другого».

— Мама ошибается. Я получаю удовольствие от себя самого, бабушка, не могу сказать это по-другому, но я не касаюсь наркотиков. Мне не нужны наркотики, чтобы получать удовольствие от жизни.

— Вот именно это я и сказала твоей матери. Парнишка из Аберкромби, говорила я ей, вкалывает как черт и отдыхает на полную катушку.

Моя фамилия была Миллар, а не Аберкромби, как у бабушки. Старая калоша, казалось, верила, что быть представленным как Аберкромби — это высочайшая возможная акколада, к которой человек может стремиться, хотя, скорей всего, если ты хочешь продемонстрировать мастерство в алкоголизме и воровстве, то это наверняка самый подходящий случай.

23
{"b":"28800","o":1}