ЛитМир - Электронная Библиотека
Содержание  
A
A

— Коляныч, просыпайся, — я дернула соседа за голую ногу. — Замерзнешь напрочь, дурень.

Но мой морозоустойчивый сосед даже и не подумал просыпаться.

— Колян, вставай, говорю, потолковать надо, — я пихнула его почувствительнее. Ничего не помогло, видно количество принятого на грудь антидипрессанта было чудовищно большим, потому что обычно он хотя бы мычит. Я пошарила рукой под лавкой, нащупала бутылку, достала. Ну, точно. Литровка. Доза, превосходящая привычную вдвое. — Сосед, будешь вставать или нет? — я уже без сожаления ткнула его в спину кулаком.

Колян продолжал меня игнорировать. Что за гад, — ругнулась я про себя — надо ему было надраться именно сегодня, жди теперь, когда он очухается.

Я, кряхтя, наклонилась, подхватила соседа под мышки, рванула и после недолгой натуги выволокла Коляна из-под лавки. Так. Теперь надо его взвалить на плечо и дотащить до лифта, если, конечно, вонючий и скрипящий механизм, именуемый лифтом, починен, если же нет, то брошу это пьяное сокровище под батареей, пусть там спит. Итак, сделав глубокий вдох, я преступила к исполнению соседского долга.

Первые шаги дались мне легко — в конце концов, не впервой. По этому втащила я его в подъезд без особых усилий, до лифта доволокла тоже играючи, но вот потом заминочка вышла — на кнопку-то нажимать нечем, обе руки заняты. Обычно ведь Колян хотя бы стоять может, не самостоятельно, конечно, а подпираемый моим боком к стене, сегодня же держаться вертикально он не желал. Только я его прислоню, только руку оторву, как он на бок заваливается. Я уж его и так и эдак, а он не в какую, знай себе падает.

Измучилась я. Проголодалась. Хотела уже бросить, да упрямство не позволило. И тут меня осенило — а дай, думаю, я ногой по кнопке шарахну, она, конечно, высоковато находится, но для такой девушки, как я, прыткой и гибкой, высоковато — не недосягаемо.

Сказано — сделано. Сделано, правда, с пятой попытки, но кого это волнует, главное же результат. А он не заставил себя ждать, и через пару секунд перед моим носом распахнулись двери лифта. Вот радость-то! Я весело подпинула Коляна под костлявый зад, перекинула его с плеча на грудь, обхватила под пузом руками, готовясь зашвырнуть пьяное сокровище в кабину, как вдруг мой взгляд от взлохмаченной макушки сокровища переместился к собственным рукам. И что-то в них было не так! Хотя и ногти, вроде, в ажуре — не один миллиметр не обломан, и краска на них идеальной ровности, и колечко с микроскопичеким брюликом на месте, а что-то не то. Что-то не…

Я ахнула и, бросив Коляна на пол кабины, приблизила руки к лицу. Красные! Они красные!

Мой непонимающий взгляд опустился ниже — с кистей на запястья. И по ним тонкой струйкой стекала красная жидкость.

Тут двери лифта загудели, зашипели, тронулись на встречу друг другу. По мере их сближения света становилось все меньше, и с каждой минутой я больше и больше погружалась в темноту подъезда. Мне стало жутко! Я вдруг представила, что как только я останусь наедине с мраком, то, что покрывает мои руки, расползется по всему телу, и я, опутанная со всех сторон кровавой паутиной, окажусь в руках чудовища…

Двери крякнули и вместо того, чтобы сомкнуться, разъехались. Чудо! Произошло чудо? Я тупо опустила взгляд и наткнулась им на голые Колькины ноги. В голове проскрипела мысль — вот что задержало дверки, и чудеса здесь не при чем. Вообще тогда я соображала туго, а если уж точно, то и вовсе не мыслила, просто функционировала, как робот или, скорее, тень робота, или тень тени… Наверное, мое подсознание, предчувствующее недоброе, дало приказ мозгу — отключайся, братан, иначе кранты тебе, крякнешь от жути. Он и отключился.

А моя бренная оболочка продолжала движения. Тело согнулось в талии, рука вытянулась, пальцы вцепились в Колькино плечо, бицепсы напряглись, помогая предплечью перевернуть лежащего на полу человека лицом вверх. Наконец, когда Колян обратил на меня свои пустые глаза, мои глаза, огромные и дикие, увидели то, что сработало как электрошок… Вот тут до моего запуганного подсознанием мозга дошло! И я закричала! Как я закричала.

Я верещала, когда смотрела на перерезанное Колькино горло, на окрашенную красным знакомую линялую футболку, на вываливающиеся из раны кишки. Я блажила, когда из квартиры на первом этаже выбежала соседка тетя Тоня. Я все еще орала, но уже хрипло, с кашлем и икотой, когда пол начал надвигаться на меня. Замолкла я только после того, как мой лоб врезался в холодный бетон лестничной клетки. Тут я вздохнула, сипло, и провалилась в долгожданное небытие.

Пятница

Безоговорочная капитуляция

Спала я на удивление хорошо, черт его знает почему. Хотя, думала, что мне не удастся даже задремать. Но видно у меня атрофировались все нервные окончания, потому что, как только я пришла в себя после столкновения с бетонным полом, сразу отползла к Соньке домой, ночевать одна побоялась, уж лучше через стенку со стариком Аниськиным, там наскоро ополоснулась, рухнула на кровать (даже не позаботясь приложить ко лбу лед) и захрапела. По-моему меня пытались будить, вроде бы тормошили за плечи какие-то люди, скорее всего, милиционеры, но я продолжала спать, как ни в чем не бывало. Пусть катятся! — вяло отмахивалась я и тут же вновь погружалась в дрему.

Проснулась я, правда, раньше обычного — в 5 утра, когда за окном еще не пахло рассветом. Тупо обвела комнату взглядом, потрогала саднящую шишку, прислушалась, не поет ли старик Аниськин, а потом пошлепала в кухню пить чужой кофе вперемешку со слезами. После третьей чашки (первые две я выпила даже не почувствовав вкуса) обнаружила, что в квартире немного посветлело. Значит, перевалило за 6 и пора собираться на работу. С тоскливым всхлипом я отправилась к себе домой.

Слоняясь по квартире в поисках то одной ерунды, то другой, я несколько раз порывалась выглянуть в окно, чтобы, по выработанной годами привычке, проверить на месте ли Колян. И всякий раз замирала с зажатой в руке занавеской, вспоминая, что соседа я больше не увижу, разве что в гробу.

Когда я вышла из подъезда, было 7 часов утра. Время раннее даже для местной пьяни, славящейся своей привычкой вставать с петухами. Но в это утро они уже сидели, нахохлившись от холода и похмелья, на лавке, вяло что-то обсуждали и бросали голодные, полные огня взгляды на Колькины окна. Предводителем ватаги был Вован.

— Чего вы тут расселись? — недовольно спросила я, после того, как атаман вежливо со мной поздоровался.

— Пришли… так сказать… проводить в последний путь…, — состроив жалостную мину, доложил Вован.

— Провожать его будут только послезавтра, — строго сказала я.

— Да мы… так сказать… помочь. Могилку… там… типа… выкопать.

— За три дня до похорон? — я вопросительно приподняла одну бровь, и все компания стыдливо понурилась.

Я оглядела их, уже без недавнего раздражения. Несчастные ведь люди, что с них взять. «Шланги горят» — вот они и приперлись ни свет ни заря. Сейчас клянчить самогон у Колькиной матери начнут, только она в окне покажется. Но это ничего, пусть себе клянчат, глядишь и впрямь помогут бедной женщине. Потом, конечно, укушаются и начнут песни горланить. Ну и ладно, песни это хорошо, тем более что после поминок они поют только жалостные, вышибающие слезу романсы.

— Ну, братья-соколы, — обратилась я к ним, не считаясь с тем, что в их компашку затесалась одна «соколиха». — Кто мне скажет, что вчера Колян делал?

— Ну, так…как, — вытаращился на меня Вован. — Пример!

— А до этого?

— Ясно что, бухал.

— С вами? — Двое из компашки утвердительно кивнули. — А он вам, случайно, не говорил про незнакомца, который у него кое-что спрашивал?

— Не-е, — протянул один, сизоносый, загорелый до черноты мужик в старом школьном пиджаке. — Он тока про диперсию какую-та говорил.

— Точно?

— Точно, — хмуро кивнул мужик, потом, поскрябав нечесаный затылок, добавил. — И про Шурку еще.

45
{"b":"29795","o":1}