ЛитМир - Электронная Библиотека

— Указывай куда!

И Федька кричал, как шоферу в машине:

— Вонатко туды. Вонатко сюды. Вон-вон, тое крыльцо-то.

Молодая высокая женщина, выслушав его, кинулась к столу, но кувшин уже был пустой и стоял вверх дном, перевернутый.

Она вырвала из рук Ивана котелок, метнулась на улицу.

Иван и Федька затопали следом.

Рыжая худая коровенка в хлеве повернула голову на шум шагов, посмотрела удивленно на вытянутые руки хозяйки с котелком, огромные фиолетовые глаза ее опечалились — казалось, корова скажет сейчас страшным человечьим голосом, что она плохо кормлена и не успевает готовить молоко. Но она молча и покорно ждала, пока радостно, звонко цвикали о котелок струйки и наполнили его пузырчатой теплой пеной, готовой пролиться. Тогда женщина встала, протянув ему котелок, и погладила худой, мосластый бок коровы.

— Спасибо вам! — Иван закрыл котелок крышкой, шагнул и поцеловал женщину в щеку — та крепко зажмурилась, испытав горькую вдовью тоску, а когда открыла глаза и вышла, то солдат уже бежал со всех ног в сторону железной дороги. Еще было видно, что машут ему из всех вагонов, потом громко и обрадованно закричал паровоз, тронулся и стал удаляться, и леса его поглотили.

Женщина поняла, что весь эшелон ждал этого одного солдата; теплое удушье охватило ее, она вздохнула и пошла раздумчиво в свою избу — жизнь продолжалась.

VII

Проснулся он не от холода, хотя из вагона вытянуло все тепло, а от мысли: не Смоленск ли уже? Еще вчера он решил заехать к двоюродной сестре.

Стояла глухая ночь. В дверной щели плавал алюминиевый обрезок ясного месяца. Выше его и чуть левей смутно туманился, высеивая дорогу, Млечный Путь.

Иван пошарил рукой шинель и немного помедлил. Будить было жаль.

— Слышь? — легонько тряхнул девушку за плечо.

Она торопливо села, ничего не понимая со сна, посмотрела на него, не узнавая.

— Вставай, вылезать будем.

— А где мы?

— Смоленск, кажется.

— Ночью-то? — спросила боязливо Шура.

— Ну и что ж?

— Не, туда нельзя. Там бедно. Он огоревший. Наши ездили, говорили. А я к тетке поеду.

Иван осердился:

— Скажи пожалуйста, к тетке! А она тебя ждет?

Шура поежилась.

— Наверно, не так чтобы.

— То-то и оно. Сиди, а я пойду узнаю, как и что, — сказал он решительно. — Эх, деревня!.. У сестры муж крупный товарищ. Он нас в один момент пристроит. Он запросто. Ему это что?

— Оно-то так, — и вздохнула.

— Сестра актриса. Хорошо жила до войны, — говорил он, надевая шинель. — Пристроит пока. А там будет видно. Там сообразим.

Колеса застучали тише, звякнули буфера, вагон полихорадило, протащило, и он стал. И сразу же, словно караулил, на воле начал хрипатым, злым голосом ругаться человек:

— Буду жаловаться в высшие инстанции! Так возят трупы в последний путь.

Густой басок перебил раздраженно:

— Гражданин, что вы каркаете? Здесь же не поле — нормальная остановка!

— Протрите глаза: она вам приснилась. Вы ослепший!

Иван вернулся минуту или две спустя.

— Прыгай. Тронет сейчас. Пойдем! — Он сгреб ребенка и прямо, как в пропасть, провалился с ним в темноту и крикнул оттуда: — Давай!

Шура нахмурилась и прыгнула… Они пошли, подталкиваемые ветром, но вскоре она остановилась.

— Ты непутевый, заманишь!.. А я одна останусь, — выкликнула скороговоркой. — Я не пойду с тобой.

Иван выругался, что-то крикнул — она не разобрала, — и пропал. Бежали и смеялись люди. Снизу задувал ледяной ветер, подлезал под одежду к самому телу. Колеса вагонов катились прямо, шум эшелона удалился и заглох совсем. Она стояла одна около путей. Ей было холодно и страшно.

Вернулся Иван и, крикнув: «Недотепа!», схватил за руку и потянул к едва мигающим огонькам вокзала. Ночь стояла темная, немая, горькая. Подошли к вокзалу. Около крыльца топталась кучка людей. Женщина звала протяжно:

— Нюрка, а Нюрка? Иде ты?

С телефонного столба, часто прерываясь, срывался железно-патетический голос диктора. На другом столбе тускло горела одна лампочка, отбрасывавшая на снег масленое пятно света.

Старик с шапкой в руке шептал восторженно:

— Вот шпарит! Гений слова, истин крест!

— Как в трубу! — произнес кто-то саркастически.

— Тише! Не мешайте вы! — огрызнулись.

Толпа выросла больше и гуще, заполняя пространство. Были видны разинутые рты, бороды, уши, носы; все стояли без движения.

Диктор называл чужие города, которые взяли наши, и толпа согласно вздыхала с радостным облегчением, точно речь шла о домах, в которых жили эти люди. Один старик крестил грудь и плевал себе под ноги. Лицо у него было маленькое, похожее на печеную картофелину, на нем блестели глазки, и он все что-то делал своими руками. При каждом упоминании нового города он тянулся кверху, точно ввинчивал голову в воздух, сверкал глазами и кричал:

— Так, верно, мы им покажем!

Инвалид на костыле курил, окурок жег палец, но он не бросал и зачарованно глядел вверх, запрокинув голову.

— Конец, видать, скоро, — произнес чей-то задумчивый голос.

— Пора, народу попортили!

— Пошли, а то совсем закоченела, — шепнул Иван.

В вокзале было не так чтобы тесно — большинство выбежали слушать радио. Они пристроились в уголке около старой, потресканной кафельной печи — та хранила еще тепло, топили, видимо, вечером. Сели на скрипучую скамейку. Малыш открыл глазки, обвел все кругом, внимательно посмотрел на того, кто его держал, на Шуру, собрался плакать, но его начали поить из фляжки с соской. Он посопел, посопел и заснул.

Иван болтанул фляжку: в ней чуть-чуть плескалось еще.

Вокзал был странный: к старой кирпичной стене пристроили дощатое сооружение с разными перегородками, отделами службы, на дверях белели наклеенные бумажки: «Дежурный по вокзалу», «Комната матери и ребенка», «Кассы» и даже — совершенно немыслимая роскошь! — «Парикмахерская». При виде этой таблички у Шуры заискрились глаза: еще ни разу не была в парикмахерской.

Иван задумчиво разглаживал полу шинели. Было таинственно в полуосвещенной комнате и радостно от близости людей.

Он тихо сказал:

— Положи пацана на скамейку. Тяжело так.

— Мне не трудно, — отозвалась Шура.

Между тем ребенок открыл глаза, пошевелил губами, но говорить он не мог, немые звуки его не хотели разгадывать, и он заорал.

Крик получился такой пронзительный, что сидящая с ними рядом старуха перекрестилась и сослепу — задремала — схватилась за свои узелки.

Женщина около стены, сонная, посочувствовала:

— Грудь дай, вишь, требует.

Шура недоумевающе оглянулась на Ивана: как быть? А тот, подмигнув, шепнул:

— Пусть допьет. Сейчас вернусь, — отдал фляжку, а сам пошел, стараясь не задевать спящих, к другой стене. Вернулся оттуда быстро, покопался в вещмешке, что-то взял, маленькое, свернутое трубочкой, а также фляжку, снова отошел — и вот опять всунул ей в руки целую, с молоком.

Шура даже рот раскрыла:

— На что обменял?

— На материю. Пои.

— Битюг здоровый, самый едок, — сказала старуха, пристально посмотрев на Шуру и на Ивана, потом на грудного — наверно, искала сходства.

— Чего перевидали-то. Страсть. Дети уродами могут стать, — сказала женщина, так же как и Шура укачивая ребенка и напевая мягко, дремотно, точно пел песенку ветер:

Серый волк, не ходи,
Ты меня не буди…

Лампочка под потолком полупотухла, в желтоватом свете лица людей оплыли, огрузнели, потеряв форму, все вещи утратили реальность, как в театре или во сне.

Кто-то вдохновенно захрапел у стены. Шура протянула Ивану мальчонку, краснея:

— Подержи маленько.

Когда вернулась, поднялся Иван, тоже, посмеиваясь, пошел наружу. На дворе бесился ветер, косо сек крупной картечью град, на крыше, около трубы, свирепо грохотал оторванный лист железа.

VIII
3
{"b":"551932","o":1}