ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

Мигель де Унамуно

История бумажных птичек

I

Все, что вы здесь прочтете, — чистая правда, как она вспоминается мне теперь, обрывками, ребяческие фантазии, не более чем ребяческие фантазии, но фантазии такого рода, что я буду мысленно возвращаться к ним, сколько ни проживу на свете, и с годами — все чаще и чаще.

Ребенком я не умел играть ни в мяч, ни в волчок, ни в шарики, ни во многие другие игры, требующие ловкости и проворства; зато мне легко удавались «осада крепости», уголки и прочее в том же духе.

Но главным развлечением моего детства, в которое я уходил с головой по крайней мере года три подряд изо дня в день, не зная ни отдыха и ни покоя, с завидным постоянством, были бумажные птички.

Едва мне попадается на глаза угловатая фигура бумажной птички со вздернутым клювом, как я вспоминаю эти три наполненных жизнью и радостных года, когда я засыпал каждый вечер, стоило лишь коснуться щекой подушки, и просыпался радостный каждое утро.

Несомненно, что особенности характера дали направление моим склонностям, но склонности, в свою очередь, воздействовали на характер. Как тихи, послушны и кротки бумажные птички! Не одну стопу бумаги извел я на них.

Увлечение это родилось постепенно, как все, чему суждена долгая жизнь. Началось оно чудесными весенними днями 1874 года, во время бомбардировки нашего города. Надо было чем-то занять время, пока мы сидели в мрачной и сырой пристройке, где было темно даже днем, потому что входная дверь — единственный источник света — была заложена тюфяками. Вокруг только и говорили что о войсках и сражениях, о карлистах и либералах, о бомбах и штурме, и единственное, что могло прийти нам на ум, это, изготовив сотни две бумажных петушков (французы называют их cocottes), выстраивать их в колонну по четыре и разыгрывать сражения.

Клетка сверчка с воткнутой в нее свечой служила нам лампой, мы называли ее электрической, и при свете этом, тусклом и дрожащем, медленно передвигали по столу наших петушков, напевая похоронный марш, слышанный где-то.

Именно из пристройки ведут свое скромное начало могущественные племена бесстрашных бумажных птичек, обширнейшие империи, раскинувшиеся по сундукам и шкафам нашего дома и донесшие свои непобедимые знамена до последнего уголка олабеагского сада.

На заре своего существования эти своеобразные существа пребывали в первобытном состоянии, обходясь без власть предержащих и без общественных установлений, не имея ни имени, ни занятий, не устраивая постоянных жилищ, а кочуя с места на место, из ящика в ящик, и — что самое поразительное — у них не было самок, но они и не нуждались в них, это пришло позднее. Они появлялись на свет сами по себе и рождались, направляемые руками своих создателей, моими и моего кузена, непосредственно из первичной материи — бумажных листов.

Существовало две расы: одна — более стройная и изящная — из листа, сложенного дважды; другая — приземистая, с бородкой и кармашками, — лист для этого перегибался трижды.

Создателей было двое, и дуализм этот по необходимости обрекал оба народа на вражду, ибо для того они и рождались, и жили, чтобы сражаться друг с другом, отданные под власть манихейского промысла. Ратной повинностью была их жизнь на земле, и тем ублажали они своего господина и создателя.

В ту раннюю пору золотого века действия всех были подчинены единому предначертанию, все происходили из одинаковой бумаги и были созданием одних рук. Личность еще не выделилась из массы, или, выражаясь строго философским языком, это было царство чистой объективности.

Их сражения были крайне просты и безобидны: два войска выстраивались лицом к лицу, покорно ожидая удара бумажного снаряда, которым я сметал ряды своего неприятеля, а мой кузен — мои ряды.

Безвестные герои, игрушки в руках судьбы, они сражались под защитой своих богов-покровителей, подобно тому, как бились у стен Илиона суровые мужи Гомера.

Но не было еще поэтов, чтобы воспеть их подвиги, и муза Истории еще не являлась им.

Я едва могу вспомнить что-либо определенное о столь далеких временах.

Первым историческим царем стала восковая обезьяна-марионетка, с ногами и руками на шарнирах, в роскошном наряде из синих, красных, позолоченных лоскутов бумаги. На ней была треуголка, и она восседала верхом на коне, тоже восковом. Правила она под именем Обезьян I Ученый. Прозвище Ученый означало лишь то, что это была ученая обезьяна; других ученых, кроме ученых собак и ученых обезьян, мы не знали.

За Обезьяном I Ученым следовал Амадео 1, которому мы приделали голову короля Амадео, вырезанную из почтовой марки. Ничего примечательного он не совершил.

Эпоха эта имела своих героев: Лахе — пожилого француза с этикетки французских фосфорных спичек, на которой внизу имелась надпись: «Лахе дес эсперансес».[1] Была еще карикатура на Тьера, тоже со спичечного коробка; этот, под именем Эредиа,[2] сделался со временем искуснейшим врачевателем и написал трактат о петушковой анатомии.

II

Известия о тех отдаленных временах, собранные по устным преданиям, когда они были еще свежими и недавними, и сведенные воедино, стали частью правдивого повествования, досконально и полно излагающего события этой истории, от коего сохранились у меня только две тетрадки.

Вокруг Обезьяна I, Амадео, Лахе и прочих удивительных персонажей начали группироваться бумажные птички.

Очень скоро захотели они чинов и почестей и пожелали обосноваться в постоянных жилищах — не столько из-за необходимости иметь очаг и крышу над головой, сколько чтобы можно было устраивать осады укрепленных поселений, штурмовать и оборонять их. На что еще может годиться город, кроме как на то, чтобы его брали штурмом?

Из коробок, всевозможных дощечек и прочего годного в дело старья сооружался на столе разборный город. Так возник Клееон, прославленный сражением, носящим его имя. Название свое получил он по клеенке, покрывавшей стол, на котором он был воздвигнут.

Что это была за битва! Какие удары наносила свинцовая бита, страшная свинцовая бита по стенам надменного Клееона! Но все было напрасно — и осадные лестницы, и ливень снарядов. Даже Бильбао, сам Бильбао, не противостоял карлистам с таким бесстрашием.

После Клееона родился Каберонте; свое имя новый город получил потому, что оно было звучным и ничего не значило.

А морские сражения на плотах и лодках в наполненной водою лохани?!

Летят туда-сюда ядра, и кто падает — горе тому, он тотчас размокает. Взбаламученная вода переливается через край, и вот уже морская потеха отложена по высшей воле, повелевающей волею творцов этого храброго народа.

Неделя тянулась медленно: каждый день в школу по одной и той же улице, каждый день одно и то же; в субботу мы возвращались домой по-настоящему усталые. Какое счастье, если в воскресенье шел дождь, небо было серым и можно было оставаться дома. Что может быть для сражений чудеснее дождливого воскресного дня!

Народонаселение росло, каждый день появлялись новые птички, пополняя ряды войск, которые разбухли до угрожающих размеров, — а каков недуг, таково должно быть и лекарство. И мы нашли его, решив сделать бедных птичек смертными, хотя они и не вкусили плода от запретного древа, и видом его не видывали, и слыхом о нем не слыхивали. Сами по себе, по сути своей, они были бессмертны, но нам, их творцам, показалось пресным просто уничтожать их как неодушевленные предметы, вместо того чтобы устраивать побоище. Так было забавнее, честное слово! И по обоюдному согласию мы установили, что именно следует рассматривать как ранение, по исцелении которого воин возвращался в строй, а что должно считаться смертью.

Ужасными сделались тогда сражения.

Вооружившись булавками, мы принимались разить доблестных петушков противника, пока единогласно не провозглашалось перемирие, после чего раненые отделялись от убитых и мы начинали врачевать их заплатами из бумаги и пластыря.

вернуться

1

 Так звучит французская надпись «L'âge des espérances» («Возраст надежд»), если прочитать ее как испанскую.

вернуться

2

В XIX веке в Испании, Латинской Америке и Франции было несколько знаменитых Эредиа. Самый известный из них — родившийся на Кубе французский поэт Жозе Мариа де Эредиа (1842–1905).

1
{"b":"558302","o":1}