ЛитМир - Электронная Библиотека

Яблоко

Дым лениво сползал с кончика его сигареты. Россыпи окурков устилали стол, не находя более места в пепельнице. Сизый сумрак за окном становился багровым, как бывает перед рассветом. Мы оба устали ходить по кругу – два ослика за одной морковкой. Никто не уступал, и выхода не было. Победителя ждала смерть. Рассвет торопил нас. Пора было что-то решать.

Наконец он сдался. Вытряхнул на стол две спички и разломил одну из них:

– Если вытянешь длинную – можешь идти.

Я вытяну длинную. Мы оба знали это. Морковка досталась мне. Оставалось успеть ее съесть. До прихода рассвета.

– Ты готов? – спросил он.

Я молча кивнул, пряча в карман бесполезную теперь спичку.

– Там все почувствуешь сам.

Это я хорошо помнил.

Он распахнул дверь. За дверью был пустой коридор. В конце коридора – еще одна дверь, она выходила на улицу. На пустынную улицу ночного города. Раньше он всегда провожал меня до второй двери. Сейчас я шел один. Свет за моей спиной погас. И коридор стал бесконечным. Я мог потрогать его стены, идти касаясь их рукой – но черный провал был впереди и позади меня, и глаза никак не привыкали к темноте. К такой темноте нельзя привыкнуть.

Если бы это было возможно, мы пошли бы оба, оттолкнув друг-друга у порога. Но как раз этого нельзя было сделать. Один давал возможность идти другому. Он сидел сейчас в своей комнате, неподвижно застывший и даже рассвет за окном не добавлял румянца к бледности его лица. А я шел по темному пустому коридору, втайне надеясь и страшась ощутить наконец вторую дверь. Но ее не было.

Тьма просветлела и я увидел дорогу, по которой шел. Длинную пустую дорогу из моих кошмарных снов. Она была бела и видна, но не освещаема никаким светом. И не давала света сама. Тьма по-прежнему была повсюду. Я не видел своей одежды, протянув руку я не мог рассмотреть руки. Лишь на дороге позади меня оставались темные следы, как чернильные пятна на скатерти. Казалось дорога висела над пропастью, над бездной и шагнуть в сторону было невозможно. Время и расстояние потеряли смысл, усталости не было, желания идти тоже, но и останавливаться не хотелось, для этого надо было приложить усилие. Я был муравьем на длинном стебле, и не знал, доползу ли до края, и что меня ждет на краю.

Наконец я увидел тот дом.

Его белые стены возникли из тьмы, сгустившись как облако прямо из мрака. И я увидел дверь. Дверь в конце коридора. Она открылась от одного прикосновения. Беззвучно. Я почувствовал запах. Почти незнакомый запах лампадного масла. Впервые нашлась работа не только зрению. Маленький тусклый светильник на стене. Он едва разгонял полумрак, и все же давал возможность осознанно двигаться.

Я жил в этом доме. В детстве. Светильник висел на стене, но никогда не горел. В нем даже не было масла. Он появился в этом доме очень давно. Остался от прежних хозяев. Я осторожно снял лампадку и пошел бродить по комнатам, отпугивая свой страх тусклым огоньком. Я не мог вспомнить зачем пришел. Время и события утратили смысл. Воспоминания давались с трудом. Дом моего детства казался чужим и незнакомым.

Внезапно огонек качнулся в сторону и едва не погас. Огромная рваная дыра зияла в стене возле отцовского плетенного кресла. Я все вспомнил! Вот эта проклятая дыра в пространстве, времени, в жизни или в чем-то еще. Ее ничем нельзя заделать. Можно только бросить в черную пустоту очередную подачку.

Я сел в кресло и стал думать о ней. Не о дыре, конечно. Я думал о W. О тепле, покидавшем ее тело, о болезненной бледности ее губ, о невыразимой тоске, застывшей в ее глазах. Я думал о W. Я предлагал себя этой черной дыре взамен W. Это все что я мог сделать. Я не знал другого выхода, другого способа ее спасения.

Тяжелым и вместе с тем невесомым стало мое тело. Я чувствовал себя куском сахара в стакане горячего чая. Страшная мысль возникла на мгновение, что меня обманут. Отберут мои силы, но ничего не отдадут W. Все раствориться в пустых коридорах Вселенной.

Рыжий толстый кот появился откуда-то и, участливо мурлыкая, начал тереться о мою руку, осторожно теребя ее лапой, не выпуская однако когтей.

Потом все исчезло.

Я открыл глаза. Веки разъехались, но розовая пелена перед зрачками исчезла не сразу, и я увидел блики на потолке. Желтые блики, повторяющие контур окна. Слева что-то противно попискивало. Я с трудом повернул голову – рядом стоял знакомый ящик кардиомонитора и зеленая змейка на экране извивалась в такт пульсации в моей голове. Функциональная кровать, которую я привык видеть только со стороны, оказалась совершенно бескрайней, мое тело терялось в этом пространстве.

Кто-то осторожно пожал мою руку. Рядом сидела W.. Ее ладонь была тепла, и тепло взметнулось в моей душе волной нежности и восторга. Слезы блестели на ее глазах, но лицо было свежо, хотя следы недавней болезни еще угадывались.

– Любимый мой! – сказала она. Слова прозвучали в тишине реанимационной палаты, наполняя ее дыханием жизни. – Я все знаю. Я прочла его письмо, – она плакала тихо, совсем беззвучно. Слезы просто скользили от век. W сжимала мою руку, и говорила не обращая внимания на слезы. – Он ушел туда же. Вслед за тобой. Теперь ты будешь жить. Мы будем жить, – она протянула мне сложенный вдвое листок бумаги и отошла.

W стояла у окна. Ее силуэт закрыл от меня солнце, которое казалось слишком ярким и слепило глаза.

Несколько строк расплывалось на листе бумаги:

“Не удивляйся. Ты уже неделю находишься в больнице без сознания. Прямо из моего дома тебя увезла “скорая”. Ты упал у самого порога. Все случилось настолько быстро, едва я закрыл за тобой дверь, как тут же услышал звук падения. А W в этот день стало лучше. Она захотела увидеть тебя. Попросила, чтобы ты пришел. Это невыносимо. Она любит тебя. Я здесь лишний. Прощай.”

В тот же день меня выписали. Утраченные силы вернулись быстро. Врачи настаивали на дополнительном обследовании. Но я-то знал, что обследование не даст никаких результатов.

W стала молчаливой. Немая боль затаилась в ее взгляде. Мы виделись часто, но почти не разговаривали. Казалось – соблюдаем траурное молчание. Но он был жив. Мы заходили к нему каждый день. Он ни разу не приходил в себя. Может быть так оно и лучше. Если по поводу W собирали консилиум, а меня смотрели почти все светила, то к нему не подходил никто кроме лечащего врача и нас. Светила не хотели вновь рисковать своей репутацией. Иногда он бредил. Вспоминал рыжего кота. Наших имен он не называл.

Его уход ничего не менял. Когда-то нам казалось, что появился выход. Но это по-прежнему был тупик. Для нас была важней жизнь W. Мы не подумали о том, что она может отказаться от такой платы за собственную жизнь. Я рассказал ей про черный коридор. Она хотела знать все. W имела право это знать.

А потом замолчал ее телефон. Точнее, телефон не молчал, а плакал длинными тоскливыми гудками. Ее окна были темны, а дверной звонок готов был охрипнуть, но его хрип, увы, бесполезен. Я взял такси и поехал к знакомому дому.

У нее не было ключей и она разбила окно. W спешила, когда решилась на это. Она лежала в коридоре на полу у самой двери. Там было темно, я не помнил где выключатель. Зажигалка раскалилась в моей руке и обжигала пальцы. Пахло горелым пластиком. Наконец, я нашел выключатель, но лампочка не загорелась. Из зажигалки посыпались пружинки и она погасла. Я вновь погрузился в знакомую мне темноту. Внезапно открылась дверь и стало светлее. Он стоял на пороге прямо в больничной пижаме. Отражение собственного безумия я увидел в его глазах. Он вошел и поднял W на руки. Надо было спешить. Серый сумрак светлел в дверном проеме, разбавляя свет фонаря.

Я попросил отнести W в комнату, закрыл входную дверь и пошел по знакомому маршруту. Я спешил разыскать рыжего кота и высказать ему все, что думаю. Тьма вдоль дороги была не так уж черна. Скорее не тьма, а вязкая жижа. Горы мусора возвышались в ней.

1
{"b":"627719","o":1}