ЛитМир - Электронная Библиотека
ЛитМир: бестселлеры месяца
Это неприлично. Руководство по сексу, манерам и премудростям замужества для викторианской леди
Хроника Убийцы Короля. День второй. Страхи мудреца. Том 1
How to Green. Полезные рецепты от Саши Новиковой
Далекое близкое
Сильные слабости. Как превратить свои минусы в плюсы и стать счастливой
Мой идеальный дом. 166 лайфхаков. Полное руководство по организации пространства дома
Природа пространства и времени
Фатум. Самые темные века
Бронеходчики. Гренада моя

ГЛАВА ПЕРВАЯ

Я – историк. Сегодня вечером на Патриарших будет

интересная история!

Булгаков, «Мастер и Маргарита»

Мир особенно красив, когда он предстаёт пред человеком в разных красках. Палитра этих оттенков безгранична, но её, как и всё сущее, можно с грубой людской расчетливостью разделить на преобладающие цвета: белый, серый, зелёный и желтый.

Первый укутывает природу мягкой белоснежной шубой, и она, доверчивая и наивная, поддавшись нежным ласкам, забывает обо всем на свете. В объятиях она медленно проникается пленительным забвением и впадает в сладостную дремоту. И тут-то наступает время серого цвета: он, словно разъярённый муж, движимый силой ревности, резко срывает с её плеч шубу, подаренную любовником, и начинает яростно топтать памятный подарок – белизна меняется серостью. Общая картина становится мрачнее, когда в глаза кидается обнаженный, дрожащий под стыдливым горем стан несчастной: он источает бесцветное уныние. Однако время, как для одних служит губительным оружием, так для других лекарством. Природа, будто женщина, совершившая ужасную ошибку, скоро с исступлением предается мукам сожаления и всем таящимся там страданиям. Преодолев мучительный путь раскаяния, она начинает расцветать – робко, стеснительно, обретая прелесть юной девушки. И вот мир окрашивается зелёным цветом. Здоровая и полная сил природа вкушает всю прелесть жизни, и грудь её вздымается под тёплым ветром счастья. Наступают безмятежные часы непрерывного блаженства… как вдруг, среди свершившихся грез, рождаются вопросы: «Неужели тихие минуты счастья, о которых я так мечтала, имеют свои границы? Что же дальше? Чего мне больше хотеть? Неужели это предел мечтаний… это всё?» – она терзает себя подобным, и вместе с ними начинает доноситься легкое веяние холода. Теперь же пред людьми разворачивается сцена великой трагедии: природа, лишь в малой степени проявляя своё внутреннее состояние, медленно увядает. Желтые краски, весёлые по своей натуре, в случившейся ситуации всей сущностью проникаются скорбью, отчего подобное смешивание образов порождает предмет безукоризненного изящества. Птицы – символ благополучия, чувствуя что-то неладное, улетают от неё. Желтые листья кружат в наполненном грустью воздухе и падают бездыханными. И листва, лаская душу, сладко шуршит под ногами.

В один из таких сентябрьских вечеров, укутавшись в пальто, медленно ступал по засыпанной листвой тропе человек, молодой внешности, ростом чуть выше среднего, с приятным лицом, мягкие формы которого покрылись краской мороза: на щеках выступило два нежно-красных пятна, а нос залился терпко-розовым; его белокурые волосы доходили до плеч и трепетали под зябким дыханием ветра. Под ногами блестела золотисто-красная листва, которая так привлекала взор; но она ни капли сейчас не волновала его. Выразительные зеленые глаза юноши медленно скользили по местности и не останавливались ни на одном предмете. Он не удостоил своим вниманием даже небо, на котором не было ни единого облака; совершенно вся гладь была залита лёгкой голубизной. Вряд ли он вообще что-либо замечал, ведь в голове были далеко отвлечённые мысли.

Тебе очень хорошо известно: если позволишь хоть капельке грусти проникнуть в область около груди, то она в момент завладеет тобою; красота станет в разы милее сердцу и ты будешь смотреть на прекрасное заворожённо, но в то же время летать где-то очень высоко над этим миром и, получается смешно, вовсе не замечать всего того перед собой, на что так долго созерцал с замиранием духа.

Подняв воротник и поджав шею, насколько только это возможно, Александр плел домой после очередного изможденного дня, который, как и множество предыдущих, негласно вырывал из него остатки жизненных сил. Накопившаяся разочарованность и усталость от мира заставили понести Александра столько душевных мук и потрясений, что в последнее время он едва не лишался чувств и рассудка. Иной раз в его сдвинутых бровях нельзя было найти ничего, кроме мысли, и чем глубинней она, тем ближе они сжимались, хоть не специально, однако явно выражая внутреннюю напряжённость и задумчивость хозяина.

Мысль, подобно ветру, который своим порывом приносит изменения в прекрасное юношеское лицо: то появится складка на лбу, то искристость взора сменится апатичностью, то брови расположатся несимметрично и одна будет выше другой, то на нежных щеках прорежутся и яростно застучат скулы. Но дуновение ветра не искажает деревья, когда те в цвету; лишь некогда нежившиеся листья начинают блестеть и танцевать на ветру. Так же и юное лицо: оно не становится будто постарелым или менее красивым, а наоборот, этот поэтический порыв вносит свою прелесть, добавляет что-то необъяснимо прекрасное; проявляются томные лучики, под светом которых прекрасный лик загорается всё большим и большим обаянием, и никто не сможет их назвать искажением.

Тебе будет интересно нырнуть в голову Александра, погрузиться в необъятную массу восприятия, чтоб там, под преломляющимися на поверхности лучами эмоций, под мелькающими догадками и густыми замыслами, всё более углубляясь, в тени дна найти отправляющие тяжестью думы. Обнаружив, внимательно присмотрись к выкованным цифрам на их поверхностях, и ответь: действительно ли затонули они осенью?

«Из-за чего осенняя пора навеивает тоскливые мысли, когда вокруг так живописно? Вот стая порхающих птиц, ярко-красная рябина… Пора красочных деревьев и холодного дождя – это разве грустно? Почему становится грустно при виде падающего, уже бездыханного листка, самоотверженно напоминающего нам о тленности жизни? При больно бьющих каплях, добивающих своей порывистой силой хрупкое состояние природы… – Александр понял, что сам ответил на свой вопрос, но, не останавливаясь, продолжал все дальше углубляться в свои мысли, давая им логический ход. – Природа мудра и навеивает печаль только осенью. Всё-таки настоящее уныние лежит в людях и их ничтожности, в их «проблемах» и удовольствиях, разговорах и мыслях. А ведь когда-то раньше, чтобы не разочаровываться в человеке, я старался не смотреть на его лицо… – при этих воспоминаниях он горько улыбнулся, и отзвуки грусти пробежали по его лицу, – но время показало мне, что большее огорчение можно найти где-то у него внутри. И сейчас, чтобы не разочароваться, я стараюсь не смотреть ему в душу. Почему же коснувшись грязи, она затягивает всех до одного? И все эти утопленники так и не подозревали, да, наверное, и не хотели даже понимать, что в этом нельзя даже увязнуть. Вот почему я непроизвольно сравниваю человека с животным… Но разве может ли животное копаться в своём разуме, критиковать себе подобных и заниматься самобичеванием? Ну почему я терзаю себя мыслями об этом, если все мы имеем общее начало и состоим из одной плоти?»

Все эти вопросы, один за другим, яростно вырастали в голове Александра, подобно острейшим штыкам пред грозящим боем. Некая мощная волна приносила все больше и больше вопросов, а с ними сомнений и терзаний; своей силой она порывисто выплескивала что-то мучительно-новое, и, отползая назад, давала лишь короткое мгновение нашему герою на осмысление столь глубоких и непостижимых человеку вещей; в этом небольшом затишье она нетерпеливо ждала от него ответов; и вдруг мощь её вновь возрастала, она опять приближалась, как живая, и Александр, как никто, чувствовал рядом чужое дыхание: под каждым её вдохом становилось труднее, а на выдохе все более холоднее; волна только начинала выплёскивать ошеломляющие мысли.

Пока мы вглядывались в шторм мыслей, порождённый разъярённым ураганом депрессии, то вовсе не успевали проследить изменения в окружающей Александра картины. Задумчивость напустила на его глаза дремоту, которая развеялась лишь при ясных оттенках близости ночи. Он замечал, как вечер становился темнее с каждой, зловеще шептавшей на руке стрелкой часов, секундой. Свет фонарей так ослаб, что не в состоянии был и дотянуться своими тёплыми нитями до озябшей земли, кое обстоятельство являлось весьма странным, ведь, сколько не помнит их Александр, они всегда обдавали улицу обильным светом. Постепенно все затягивалось пеленою: ни то густым туманом, еле пропускающим свет, ни то чёрным дымом в темную ночь, ни то всем перечисленным в совокупности.

1
{"b":"627790","o":1}