ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

В тот новогодний вечер отец получил еще одно приглашение на еще один недоступный конгресс, поэтому и был так невесел. Но дети ждали праздника, чуда, счастья, поэтому профессор Матвеев заправил чистый лист в пишущую машинку и написал два письма от лица барона Мюнхгаузена, чудесного враля, который, не будучи членом партии, мог отправиться куда угодно – даже на Альдебаран! Конверты папа распечатывал аккуратнейшим образом, заклеить их заново не составляло труда. Вот так письма профессора Феенкера и получили вторую жизнь – не научную, а сказочную…

За границей отец побывал впоследствии лишь один раз – в давно заочно любимой Финляндии. Костя, уже будучи взрослым, устроил для него большую выездную рыбалку, и профессор Матвеев начисто сразил местного проводника тем, что говорил на его родном языке и знал о финском житье-бытье не меньше его самого.

Тридцать шесть лет прошло с того Нового года – самого, как я теперь понимаю, счастливого в моей жизни. Уже одиннадцать лет, как за нашим праздничным столом нет и никогда не будет моего старшего брата Кости. Уже шесть лет, как я не покупаю новогодних подарков отцу. Я давно не радуюсь девятнадцатому января – потому что счастливые дни рождения бывают только в детстве, как настоящее лето и настоящая зима. Но в Новый год, в канун его, я всегда чувствую приближение чуда, неожиданного и бесценного, – и знаю, что это ощущение останется со мной до последнего дня моей жизни…

И где-то в далекой Германии барон в парике с косичкой пишет письмо моим детям, а потом, если Бог даст, напишет и внукам. Наш Мюнхгаузен будет жить вечно – как родительская любовь, которая не исчезает, даже когда земная жизнь окончена.

Он напишет – а они ему, конечно же, ответят!

Татьяна Веденская

Новый год – семейный праздник!

Как же я устала в тот год. На память осталась фотография, ее сделал мой папа как раз за несколько минут до наступления Нового года, и у меня там настолько усталое лицо, что его обладательницу хочется немедленно отправить в какой-нибудь профильный санаторий. Синяки под глазами, серый цвет кожи, своеобразная мимика, когда невооруженным глазом видно, что человеку тяжело произносить слова, даже такие короткие, как «да» и «нет». И сегодня, когда прошло много лет, я могу закрыть глаза и вспомнить это чувство – туманящая разум усталость, ватные ноги, непреодолимое желание швырнуть что-то об стену и чтобы разлетелось на тысячи мелких осколков. Кто-то рассказывал мне о кафе, где разрешено бить рюмки о кирпичную стену. В тот год это было бы лучшим местом для меня, чтобы встретить праздник. Но мы с мужем решили по-другому, и могу сказать одно: я действительно этого хотела, очень хотела. Три дня вдвоем с мужем. Только я и он. И сияющий Невский. Впрочем, мне тогда подошел бы любой центральный проспект, лишь бы подальше от моих обожаемых деток. Три дня – это же немного, верно?

– Питер так Питер, – вздохнул мой отец и добавил: – Может, все-таки останетесь?

– Мы уже отель забронировали, пап! – Я тут же состроила жалобную моську, и он перестал хмуриться. Папа никогда не мог мне отказать, всегда баловал, всегда шел у меня на поводу. На мой взгляд, именно таким и должен быть настоящий отец. Вот и в этот раз он только вздохнул глубже и кивнул. Сборы начались.

Помню, я радовалась как ребенок. Мы действительно давно никуда не выезжали с моим мужем, почитай что с момента нашего знакомства. Кризис девяносто восьмого съел все наши накопления, а вялая, как ягодицы старушки, экономика двухтысячных добила окончательно. Мы работали, работали, работали, попутно родив второго ребенка. Кесарево было тяжелым, с осложнениями, потом дочь долго лежала в реанимации, и каждый день, когда врач говорил мне, что состояние ее «стабильно тяжелое», что-то внутри меня обрывалось и летело в пропасть, где разбивалось о камни. Когда нам все же отдали ребенка, я поверить не могла, что она со мной и что она такая крошечная. Она спала только у нас на груди, как котенок, которому холодно в любом другом месте. Мы дежурили посменно, то я лежу, муж ходит, то муж лежит, я могу распрямиться, хоть обед сварить. Но такая роскошь – не каждый день.

Старшая дочь – стойкий оловянный солдатик. Спрашиваю:

– Ты не против, если мы с папой уедем на три дня?

– Я – «за», – отвечает терпеливый ребенок, не хочет расстраивать маму. Она-то все видит, она слышала, как я кричала, что если не высплюсь так, чтобы хотя бы одну ночь – от начала до конца, то сойду с ума. – Только привезите мне что-нибудь.

– Что? – уточняю.

– Привезите пони, – отвечает она. Ребенок! Шесть лет, а мир вокруг нее уже непоправимо изменился. Какой-то психолог сказал мне, что старший ребенок – это развенчанный король. Он теряет свое положение раз и навсегда, когда рождается второй ребенок. И этого потерянного королевства ему искать всю жизнь. Ищем, ищем.

– Езжайте уже, – машет рукой мама.

Условие простое. С утра пораньше мы привозим деток, помогаем со всеми приготовлениями и убираемся восвояси, то бишь в Питер. Родители-кукушки. Родители-ехидны. Последнее – так, в шутку, конечно. А мне все равно, я не в силах отказаться от мечты. Как представлю, что мы с мужем будем гулять, разговаривать, гулять, разговаривать… Конечно, я знаю, что дети будут скучать. Я тоже стану скучать. Я уже скучаю. И даже само это чувство, эта возможность соскучиться по любимым дочкам меня очаровывает. Не устать от них, да так, чтобы к концу дня закрывать уши ладонями, а соскучиться. Вот это будет красота. Идеальный Новый год. Мы позвоним им по скайпу.

Конечно, не без чувства вины, куда уж без него. Жизнь жены и матери – это коктейль из усталости и чувства вины, с тонкой, изысканной ноткой любви, щепоткой нежности и с добавлением моря из самых разных поцелуев по вкусу. На ночь – когда прикасаешься губами к нежным щечкам спящих котяток, и наутро, на прощание перед дверями садика, в ручку, которую порезали, чтобы не было «бо-бо», и такие, которыми можно защекотать. Иногда поцелуи становятся страстными, такими, которые украдкой даришь мужу, но так, чтобы дети не проснулись. Московские стены тонки.

Я умело запихнула чувство вины в долгий ящик и сказала самой себе, что подумаю об этом завтра, в то утро это означало – в следующем году и в Питере. С чувством вины справиться оказалось несложно, ибо внутренний голос говорил, что мы с мужем эту поездку заслужили. И все же имелось что-то еще. Что-то неуловимое, на уровне не ощущения, а едва уловимого предчувствия. Как будто уронили солонку и рассыпали соль, а мне не сказали.

– Что с тобой? – спросил муж, когда я застыла над сумкой, которую собрала для нас еще накануне. – Ты плохо себя чувствуешь? Может быть, никуда не поедем? Какая у тебя температура? Нормальная, точно?

– Ты хочешь остаться? – испугалась я. Но какая-то часть меня твердила, что остаться – это правильно. Куда нас несет, как говорит мой папа.

– Мне просто показалось… – И супруг помотал головой. Его предчувствия не беспокоят, он не такой человек. Он привык жить по приборам. Барометры, термометры, тахометры и прочие «метры». Он, даже когда смотрит в окно, параллельно сверяется с прогнозом погоды на своем планшете, и если данные прибора и реальности не совпадают, он предпочтет следовать указаниям приборов. Поди расскажи ему про интуицию.

Впрочем, внутренний голос замолчал, стоило нам только отчалить от квартиры родителей. Три дома, если смотреть на них сверху, образуют знак «Мерседеса», но мы, дети, звали их Пентагоном, хотя это и ошибка, ибо Пентагон – совсем другая фигура. Эти дома – последние по Ленинградскому шоссе, и Москва за ними заканчивается. Мы покинули город меньше чем за пять минут. Никаких пробок, никаких конкурентов. Только мы, наш «Москвич» и сугробы по краям дороги. Не так уж много людей решилось бы на путешествие тридцать первого декабря, да еще в тридцатиградусный мороз. Та зима выдалась холодной, и в машине было так уютно сидеть и щелкать кнопками, меняя радиостанции. Это оказалось именно то, чего мне так не хватало. Недостающий ингредиент в рутине изматывающих дней.

12
{"b":"631464","o":1}