ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

Это не заняло и пары секунд. Мы с мужем переглянулись, и он ответил тому мужчине:

– Мы едем в Москву.

– Успеете? – ухмыльнулся тот. – Может быть, после такого лучше остановиться где-то здесь?

Я знала, мой муж был измотан – и физически, и морально. Уже темнело, а зимой светлое время суток испарялось быстрее утреннего тумана. Переночевать где-то тут, в придорожном мотеле – это являлось самым разумным, самым правильным, что следовало сделать, но что-то внутри меня (тот же самый внутренний голос, возможно) противилось этому. Однако я молчала. Муж смотрел вдаль и молчал. Затем он повернулся с некоторой неохотой к нашему спасительному мужчине и покачал головой.

– Нет, – твердо сказал мой муж. – Новый год – семейный праздник. Мы – домой. – И он кивнул мне, чтобы я садилась в машину, на пассажирское сиденье. Трудно описать словами, каким облегчением стал для меня этот его кивок. Я не могла и вообразить себя за рулем, руки тряслись, я внезапно почувствовала себя совершенно больной, разбитой, совершенно не собой. Я нырнула в салон и прошептала:

– Спасибо.

– Не за что, – буркнул муж, и машина тихо тронулась с места.

Мы ехали медленно, постепенно успокаиваясь. Пережитое отступало, как герой фильма, уходящий вдаль. Человеческая психика в этом смысле устроена просто чудесно, мы можем забыть нечто ужасное, заблокировать его в дальних запасниках наших архивов подсознания, но оставить опыт, оставить мысли и знания. Мы ехали, почти не разговаривая – на это просто не осталось сил, и все же в тот момент мы отлично понимали друг друга, словно научившись обмениваться мыслями на расстоянии. Все, чего мы хотели, – это попасть домой. Но, если ради этого придется рисковать, мы были готовы встретить Новый год прямо на дороге.

– Господи боже мой, а вас-то что принесло обратно? – вытаращилась на нас мама, когда мы возникли на пороге нашего дома – первого по Ленинградскому шоссе – без двадцати минут двенадцать. – Дорогу перепутали?

– Мы передумали, – хмыкнул муж. – Уж больно у вас салатов вкусных много, мы решили, что вам будет больно жирно.

– Конкуренты, значит, – рассмеялся мой папа. – Посмотрим еще, давать ли вам салаты. Мы на вас не рассчитывали.

– Можете мне не давать салатов, – выскочила старшая дочь, сонная и счастливая, хоть мы и не привезли ей пони. – Я не буду. Пусть маме с папой.

– Ага, а ты слопаешь тонну шоколада, который они притащили? – нахмурилась мама. – Вообще, иди-ка ты спать.

– Я не могу спать, – уперлась дочь. – Я буду ловить Деда Мороза.

– А он обидится и не придет к тебе тогда, – пожала плечами мама.

Я сидела на диване, чувствуя себя так, словно на мои плечи положили стотонную плиту. Даже улыбаться оказалось так тяжело, словно это являлось тяжелым упражнением с гантелями. Пожалуй, так, как в тот день, ни я, ни мой муж больше никогда не уставали. Глаза были сухими и раскраснелись, словно туда бросили горсть песка. Есть не хотелось вообще. Только сидеть и смотреть на своих детей: на скачущую в костюме лисенка младшую дочь, на перемазанную шоколадом старшую, на родителей и такого же умирающего от усталости лебедя – моего мужа. И улыбаться, устало потирая глаза.

Именно тогда папа и сделал то коварное фото. Только желание что-то разбить о стену прошло, осталось в том сугробе где-то между Ленинградом и Москвой. Так что, хотя я и выгляжу на той фотографии как настоящее привидение, я там совершенно счастлива. Это был очень, очень счастливый Новый год. Мы уснули как убитые в первые же его минуты. Проспали всю ночь – от начала до конца, до самого утра. Сбылась мечта идиота! С тех пор ни разу мы не покидали семьи в этот день. Правильно говорят, Новый год – семейный праздник. И нечего, понимаешь, традиции нарушать. Не нами придумано… И оливье, опять же. Тут всякие новомодные доктора-диетологи говорят гадости про всенародно любимый салат, а я так считаю: без оливье какой же Новый год? Так, смех один. Оливье нужен обязательно!

Анна Берсенева

Каждый год первого января

Нет, не в баню и не с друзьями. А с мужем и детьми шли мы к моей двоюродной тете на обед. Тетя Соня с дядей Левой собирали родственников ровно к половине второго, так как обедали всегда по расписанию. Но они в новогоднюю ночь ложились спать тоже в половине второго, если не раньше, а у нас-то, молодых и веселых, гулянка с компанией друзей шла до утра. И конечно, меньше всего нам хотелось после этого вставать чуть свет и тащиться в Глинищевский переулок, где они жили. Но приходилось: я была единственной тетиной кровной родственницей в Москве, и хотя она, на мой взгляд, придавала этому обстоятельству непомерное значение, обижать ее совсем не хотелось – я ее любила. Сколько я ни намекала, что хорошо бы перенести семейный обед на второе января, толку не было: традициям тетя Соня придавала значение не меньшее, чем родству, и менять их не считала возможным.

С ней не был связан какой-то один случай моей жизни – она являлась частью моей жизни вообще. Невозможно было представить, что ее не было когда-то и не будет потом.

Она была феерическая женщина. Рассказывала неприличные анекдоты, не лезла в карман за словом (любой степени обсценности) и обладала такой жизнерадостностью, какая должна заноситься в Книгу рекордов Гиннесса.

У нее была феерическая биография. Впрочем, при общении с ней казалось, что самая обыкновенная. Но по осмыслении… В Чернигове, где она родилась и провела детство и юность, за ней, шестнадцатилетней, ухаживал молодой человек. Он ей нравился, но это совсем не значило, что она не давала волю своему язычку и не дразнила его по всем мыслимым и немыслимым поводам. В результате юноша обиделся, уехал в Москву, поступил в техникум, и на том следы его затерялись. А она выучилась на адвоката, вышла замуж и в начале лета 1941 года родила дочку. Вместе с которой и уехала в эвакуацию буквально в чем стояла – счет времени шел даже не на часы, а на минуты. Я знаю эту историю от моей бабушки – они уезжали всей семьей. То есть всеми женщинами и детьми семьи, конечно – дед мой, уже в форме, прибежал домой за полчаса до отхода воинского эшелона, велел бабушке с тремя детьми, ее сестре и племянницам садиться в машину, которую добыл каким-то чудом, и ехать прочь из города буквально в белый свет. Не знаю, успели захватить хоть какие-то теплые вещи или пришлось их добывать уже в деревне Новосергеевке Оренбургской области. Семью своих родителей, жившую не в Чернигове, а неподалеку, в городке Козельце, дед вывезти уже не успел – их расстреляли всех, это отдельная страшная история.

Всю войну тетя Соня работала в Новосергеевке. Вернее, не в самой деревне, а на станции, до которой надо было ехать два часа на санях. Младенца она возила на работу у себя под тулупом, а пока шло заседание трибунала, между кормлениями, за Галочкой приглядывали конвойные. Трибунал судил солдат-дезертиров, а тетя Соня была у них адвокатом.

– У меня ни один высшей меры не получил, – с гордостью рассказывала она мне.

А когда я стала расспрашивать подробности и к чему-то употребила слово «справедливость», тетушка поморщилась и сказала:

– Э, детка! Справедливость – это когда мальчик живой с войны вернулся. Как можно ребенка расстрелять за то, что его гнали на пулеметы, а он испугался?

После войны выяснилось, что тетушкин муж нашел себе на фронте другую жену и к прежней возвращаться не собирался. Тетя Соня плюнула ему вслед, развелась и через год вышла замуж снова. Переехала к новому мужу в Поволжье, в город Балаково, и родила еще троих детей-погодков, двух мальчиков и девочку, ни на день не прекращая при этом адвокатскую работу. Как ей это удавалось, уму непостижимо, я знаю только, что нянь у детей не было, это было тете не по карману. Когда старшему исполнилось лет восемь, со вторым мужем она развелась тоже.

– Он оскорблял мое достоинство, – объясняла она в ответ на мои расспросы.

14
{"b":"631464","o":1}