ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

Итак, звучат фанфары, после чего начинает вещать президент. Остались последние минуты до события, к которому все неделями так радостно готовились. В большинстве квартир – это видно по горящим окнам – уж истосковались за ранними столами, куда уселись провожать 2015-й и смотреть концерт, оценивая ботокс, костюмы и макияжи; в этих квартирах уже раскручивают проволоку на шампанском. Мы с Леной (а в дальней комнате спит Денис) – без блюд на незастеленном столе (может, был один салат), и вряд ли та картошка, которую я панически пытаюсь отправить в духовку, может как-то это исправить. Я не уверен сейчас даже, что у нас имелось шампанское, потому что в стрессовой ситуации память стирает все самое главное.

Краем уха слушая державные речи и быстро-быстро кромсая, умом понимая, что это уже не надо, ибо не успели, – я и подумать не мог, что год спустя буду описывать эту минуту как самый счастливый Новый год в жизни. Вернее, я бы равно удивился двум вещам: вот этому самому и тому, что однажды сяду за текст в жанре святочного, он же рождественский, рассказа.

Великая Википедия, которая заменила нам все – от Библии до учебника Томашевского, – сообщает, что главное в этом жанре – атмосфера чудесного изменения мира или героя, светлый финал, в котором неизменно торжествует добро. «Герои оказываются в состоянии духовного и материального кризиса, для разрешения которого требуется чудо. Чудо реализуется здесь не только как вмешательство высших сил, но и как счастливая случайность, удачное совпадение, которое тоже в парадигме значений календарной прозы видится как знак свыше… Сложившаяся со временем и ставшая традиционной схема рождественского рассказа предполагает нравственное преображение героя, которое должно происходить в три этапа (отражая три ступени мироздания); соответственно, и хронотоп такого рассказа обычно также имеет трехуровневую организацию». О’кей.

Вот уж никогда не мог применить к тому, что я пишу, пряничную формочку типа «торжествует добро» и прочего «светлого финала». Наоборот, после выхода нескольких повестей и романов критика даже утомилась повторять, что «герои всегда терпят поражение» или что-нибудь в этом духе. Критика, этот неведомый зверь, за которым я наблюдаю издали и с любопытством, всегда любила порассуждать о том, что мой герой – человек слабый, которого только доламывает жестокий внешний мир, даже если этот герой решается на протест… Но тут нужно остановиться, потому что эту синтетическую лапшу из гладких формулировок я и сам умею производить километрами.

Дело даже не в этом. За «своим героем» я наблюдаю обычно еще более издали и с еще большим любопытством, чем за изгаляющимися – позже – критиками. Более того, я стал замечать (отстраненно, редактируя позже текст), что отношусь к нему все более иронично зло. Я уже просто не могу сдержаться, чтобы не приложить его побольнее авторским сарказмом, даже запрятанным между строк. Но это, наверное, уже к психиатру. Главное же – что мне всегда хочется написать что-то… что-то… Что-то совсем не то, что в итоге даже не «выходит из-под пера»: даже придумывается. Щелк, и в голове образ будущего романа, пусть самое крохотное зернышко, – и я уже вижу: это будет то, о чем критик напишет про «упадничество» и «поражение», то, что не мое, откуда оно взялось? Но берется снова и снова «оно», чужое, а мое – все не приходит.

Это было «второе», а «первое» – то, что я никогда не подумал бы, что самый суматошный Новый год может вдруг стать самым счастливым… Впрочем, с другой стороны, это было вполне в нашем с Леной стиле – и когда Дениса с нами еще не было. Чего мы оба, кажется, не могли терпеть, так это затянувшейся предновогодней суеты – не праздничной, волнующей, расцвеченной гирляндами от каждого магазина, когда ты торопишь себя – быстрей, быстрей, сделай все, осталось три дня!.. – а такой, степенно-рутинной, как будто встретить Новый год – это пройти аттестацию на классный чин действительного государственного советника Российской Федерации.

Когда в моду вошел «ВКонтакте» и все принялись создавать беседы и чатики, вместо того чтобы попросту обсудить все при встрече, возникла и «новогодняя» мода: начинать изматывающее своей бессмысленностью обсуждение предстоящей ночи еще чуть ли не в октябре. Вот есть хорошая пословица – «воду варить». Какой Новый год, где он? – еще только ложится снег (у нас на Урале – раньше), ложится-ложится, да все никак не ляжет; праздника хочется, как и настоящих зимних, солнечных, блестких, с морозом дней, но всерьез обсуждать, кто, к кому и с кем пойдет – безумие. И вплоть до того, какие салаты готовить и какие напитки брать… Это, конечно, уже не в октябре, и снег уже вполне себе лег, но мы убегали от этого, как могли. Предпочитая решать все с Новым годом – где, с кем, у кого – когда 30-го, а когда и утром 31-го. Монументальность праздника, к которому полагалось так долго и серьезно готовиться, как будто он уже несвеж и заправлен тяжеленным майонезом, оскорбляла. Нет, нет. Только летящая – надеюсь, что европейская – легкость.

«Убегали» – прекрасное слово: даже договорившись уже обо всем и даже взяв на себя повышенные обязательства по салатам (которые, кстати, кровь из носу исполняли), мы редко когда успевали прибыть к праздничному столу не накануне курантов. Одиннадцать вечера, наверное, был наш рекорд, а так, бывало, что мы мчались на шальном такси и без пятнадцати полночь и вбегали в лифт с Путиным, Медведевым, снова Путиным; врывались за стол практически с надтреснутым кремлевским боем. И в этом состояла своя, особая прелесть. Адреналин, что ли? – вдруг не успеем? – но и целуясь в темном такси, мчащемся по замершим улицам, как на ралли, мы ведь не переживали, что можем не успеть. Никогда не переживали и ни разу не опоздали. Мы с самого начала были не прочь встретить этот миг, этот год вдвоем – хоть на опустевшей – вымершей на этот краткий миг, пока с фейерверками все вновь не выбежали, – улице.

Вообще, я бы связал чрезмерную подготовку, подчеркнутую не-подготовку к Новому году с темой возраста (так что, может, и не зря критики фантазируют, что я повернут на теме ухода молодости и старения). Неготовность и нежелание неделями заниматься подарками и Осмыслением Салатов произрастают еще из тех безоблачных студенческих лет, когда зачетная неделя кончалась 30-го ближе к вечеру, и ее последние герои опустошенно шли глотать ледяное шампанское в ближайшую подворотню, чтобы быстро разъехаться и уже назавтра, на свежую голову, вспомнить, что вообще-то – праздник и надо быстро решать. Позднейшее же желание искать варианты за месяц, бронировать какие-то лесные домики чуть не с сентября, снаряжать экспедиции в гипермаркеты в складчину за неделю – есть не более чем нарочито серьезная игра во взрослых.

В последние несколько лет и мы с Леной поддались легкому остепенению, и наш новогодний забег был уже не тот. В шумные компании друзей мы мчались уже не в 23.55, а в 2–3 часа Нового года, в более спокойной и расслабленной – спасибо брюту – обстановке. Город оживал, отмирал мгновенно (в значении «замри/отомри»). Маршрутчики выезжали на линии ради двойного тарифа (всего лишь), таксисты все как один бурно исповедовались на тему «Разлюбил Новый год, нет настроения праздновать, хоть подзаработаю». Саму полночь мы стали чаще встречать у тестя с тещей, благо все это было спокойно, душевно, а главное – до их дома двадцать минут пешком, ну максимум – с сумками, кастрюлями, листами и салатницами наперевес – полчаса. То есть чего бы ни происходило в подлунном мире, мы знали, что, выскочив из дома в половину, в полночь-то точно будем за столом, не завися уже от переменных вроде офигевшего такси.

Такое расслабляет, поэтому мы снова забегали на середину президентской речи, не улавливая в панике смысл (да и какой может быть смысл в ритуальных словах), но потешаясь над нюансами. Например, в какой-то момент президенты начали степенно удаляться от Кремля. В какой момент Путин вышел из ельцинской декорации кабинета, где «Берегите Россию» и робкая елочка в углу, я, честно говоря, пропустил. Опомнившись, я застал его уже на улице под кремлевскими стенами. С этого даже начинается один мой роман – «Терешкова летит на Марс». Мне хотелось начать путь своих героев символически – прямо с минуты наступления Нового (2007-го) года, и телекартинка, без которой россияне не мыслят смену вех, была здесь логична. Роман начинался так: «Путин замолчал. (Абзац.) Пару секунд он еще гипнотизировал камеру; снег красиво ложился на черное номенклатурное пальто; выхваченный кусок Кремля – стены, ели – был до того залит белейшим светом фонарей, что казалось, будто он готовится принимать инопланетные корабли». Когда-то я бегло написал это, ничего не черкая и не рождая в мучениях, и даже не обратив внимания. Но именно два слова – «Путин замолчал» – Те Самые Критики вспоминают чаще всего, чаще, чем сам роман в принципе…

16
{"b":"631464","o":1}