ЛитМир - Электронная Библиотека

Мадам Боско кивнула, и он заметил, что рука, которая держит открытку, дрожит.

– Буду молиться о том, что, когда все закончится, я верну вам в руки и Колетт, и открытку.

Жиль печально посмотрел на нее.

– Надеюсь, Бог услышит ваши молитвы. Мои давно до него не доходят. – Подняв чемодан, он поставил его на порог. – Будьте с ним осторожны. Я уложил кое-что драгоценное, память о нашем доме и семье.

Жиль в последний раз прижался губами к мягким локонам Колетт.

– Au revoir, ma chérie[5]. Я вернусь за тобой, обещаю. Сколько бы времени ни прошло.

Дочь смотрела на него снизу вверх глазами своей матери, большими и темными.

– Ne va pas, Papa![6] Не оставляй меня.

Мадам взяла девочку на руки, но та принялась вырываться, отчаянно дрыгая ногами.

– Да хранит вас Бог, пока мы не встретимся вновь, – проговорила мадам.

Жиль положил ладонь на ее руку и крепко сжал. Скорбь, как цемент, сдавила его горло.

Он быстро зашагал к полю и, оглянувшись в последний раз, побежал. Он слышал крик дочери, и ему казалось, что он слышит плач умирающих пчел, которые падают на иссушенную землю, оплакивая все, что было хорошего в прошлом.

Глава 1

«Пчела собирает мед с цветка, стараясь причинить ему как можно меньше вреда, и оставляет цветок неповрежденным и свежим, каким он был до нее».

Святой Франциск Сальский.
Из «Дневника пчеловода» Неда Бладворта

Джорджия.

Апрель 2015.

Новый Орлеан

Воспоминания – воры. Подкрадываются, когда ты меньше всего ожидаешь, прижимают холодные руки к твоему лицу, душат. Даже в самые жаркие дни от них веет холодом, посреди ночи они будят тебя резким тычком. Дед однажды сказал мне, что воспоминания – как вода из крана, а кран можно отвернуть или завернуть по желанию, и что когда я стану такой же старой, как он, я научусь это делать. Видимо, я пока недостаточно стара: мои воспоминания всегда в положении «включено», в голову так и льются картины и обрывки разговоров, которые я мечтаю забыть.

Возможно, это и объясняет мою одержимость антикварными часами, старыми шкафами и винтажной одеждой; мое очарование старинными книгами с их ветхими страницами, разрозненными предметами из фарфоровых сервизов и ржавыми замками и ключами. Как будто мне в руки попали некие реликты, чтобы я могла заполнить ими свое прошлое, заменить ими собственные воспоминания.

Больше всего я любила старый фарфор. Он давал мне возможность проживать чью-то воображаемую жизнь, принимать участие в семейных сборах и праздниках, разыгрывать чужую роль. Несмотря на уверенность моей семьи в том, что из меня не выйдет ничего путного – а может, как раз благодаря ей, – я нашла дело, которое не только полюбила, но которое мне по-настоящему хорошо удавалось. Я стала экспертом по антиквариату, востребованным консультантом – и веским доказательством того, что можно стать кем-то новым, совсем не тем, кем был раньше. Если бы научиться еще отключать непрошеные воспоминания, то, наверное, я смогла бы уютно раствориться в этой новой жизни, которую создала себе из старинного фарфора и мебели, выброшенной на помойку.

Обмакнув ватную палочку в чистящий раствор, я провела ею по тонкому спиральному узору железного замка́, лежащего на моем столе. Висячий замок в форме щита я нашла на распродаже усадьбы в Нью-Хэмпшире, в коробке со старой конской упряжью. Мистер Мэндвилл, мой босс и владелец антикварного салона «Биг Изи Гэлери», скрепя сердце позволил мне туда поехать. У меня был хороший глаз и еще лучший нюх на такие вещи, и после восьми лет работы у мистера Мэндвилла он, наконец, начал мне доверять. Когда объявили распродажу, я изучила историю владения и его хозяев, чтобы иметь представление, какого рода сокровища могут таиться в коробках, составленных в углу грязного сарая или придвинутых к стенам затхлого чердака.

Не сказала бы, что работа приносила мне много счастья или что я так успешна, как хотела бы, но в моей жизни не было никого, кто мог бы меня об этом спросить. Никого, кто подержал бы зеркало, чтобы я увидела себя такой, какой стала… или какой была раньше – целиком и полностью уверенной в том, что я – не более чем серая посредственность. Моя мать как-то сказала, что она никогда не считала себя посредственностью. А вот я – считала. И даже держалась за это убеждение изо всех сил, хотя бы потому, что оно делало меня на нее непохожей.

Я выдвинула глубокий ящик письменного стола – в нем клацнули и зазвенели десятки различных ключей и замков, собранные мною за долгие годы. Поиск подходящих друг другу ключей и замков был одной из маленьких глупых игр, в которые я играла сама с собой. Я уже зачерпнула наугад горсть ключей, когда звон колокольчика возвестил: входную дверь кто-то открыл. По воскресеньям кабинеты и галерея на первом этаже закрыты, и я никого не ждала. Именно потому и пришла сегодня в таком виде: в старых джинсах-клеш с обтрепанными краями, слишком низко сидевших на бедрах, футболке шестидесятых годов, шлепанцах и с дурацким хвостиком на затылке.

– Джорджия? – окликнул меня мистер Мэндвилл с лестницы. Галерея располагалась в помещении старого хлопкового склада на Чапитулас-стрит, каждое слово эхом отскакивало от голых кирпичных стен и деревянных полов.

Я приподнялась было из-за стола, однако замерла, услышав второй мужской голос и шаги двух пар ног на ступеньках.

– Джорджия?

Зная, что он наверняка видел мою машину на парковке, я вновь села за стол, надеясь, по крайней мере, спрятать шлепанцы.

– Я здесь, в кабинете, – крикнула я без надобности, когда шаги затихли за дверью. – Входите.

Мистер Мэндвилл открыл дверь и махнул своему спутнику, приглашая войти. На фоне высоченных потолков и огромных окон большинство людей, включая моего босса, казались карликами – но не гость. Он был очень высок, ростом, наверное, под два метра, с густыми и волнистыми светлыми волосами. Как человек, по роду занятий изучавший красивые объекты, я сразу отнесла его к таковым и даже не постаралась замаскировать свой оценивающий взгляд.

Пока они шли от двери, я встала и откровенно залюбовалась поджарой фигурой незнакомца, его широкими плечами, на редкость правильными чертами лица и глазами глубокого синего цвета, навевающими мысли о веджвудском фарфоре. Осознав, что таращусь на него, будто на викторианский шкаф или стул Хепплуайта, я усмехнулась про себя, подумав, что, вероятно, принадлежу к весьма небольшому числу женщин, способных сравнить красивого мужчину с предметом мебели.

Гость, должно быть, заметил мою усмешку, потому что остановился со слегка озадаченным выражением лица. Я не сразу сообразила, что он изучает меня почти с такой же тщательностью. Вспомнив о своем непарадном виде, я быстро села, с досадой осознав, что мне не все равно.

Мистер Мэндвилл, слегка хмурясь, уселся напротив стола. Он, я знала, не одобряет моего желания сидеть здесь одной в нерабочие часы. Сам он был человеком семейным, обожал шум и суету и любил своих работников почти так же сильно, как свою большую семью. Однако никогда не выражал недовольства моими привычками. До сих пор, надо полагать.

– Джорджия Чамберс, познакомьтесь, пожалуйста, с нашим потенциальным клиентом, Джеймсом Графом. Он приехал аж из самого Нью-Йорка и только ради того, чтобы встретиться с вами. Причем так рвался скорей вас увидеть, что уговорил меня привезти его сюда прямиком из аэропорта.

Мистер Мэндвилл посмотрел на меня с укоризной, как бы намекая, что если бы не мое упорное нежелание обзавестись мобильным телефоном, он бы меня предупредил.

Джеймс Граф сунул коробку под левую руку, освободив таким образом правую, чтобы протянуть ее мне для рукопожатия. Я привстала, с неловкостью осознав, что мои джинсы съезжают уже просто до неприличия низко.

вернуться

5

До встречи, моя дорогая (фр.).

вернуться

6

Не уходи, папа! (фр.)

2
{"b":"635806","o":1}