ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

Фарр так никогда и не узнал, сговорилась ли девчонка обо всем заранее с Ректиной Нуцерией или же в самом деле действовала на свой страх и риск. Бродя по ночному Арру, он был уверен, что она многим из-за него рискует, и испытывал к ней за это глубокую признательность, к которой примешивалось чувство вины, так как ему нечем было отблагодарить ее. Много позже, вспоминая залитый лунным светом Холм Эпитиаров, величественное здание Совета, дивные храмы, особняки зажиточных кварталов и догоравшие руины Нижнего города, он начинал склоняться к мысли, что побег их был подстроен нарочно. Ректина специально подослала к нему этакую замухрышку, с коей он чувствовал бы себя более свободно, и позволила выйти из дома, когда опасность миновала: последнее судно с переселенцами покинуло столицу, а улицы и площади ее все еще бдительно охраняла не только городская стража, но и панцирники Первого лагитора, последовавшего в Арр вслед за Валеридой. В конце концов, госпоже Нуцерии необходимо было не только уберечь Фарра от неприятностей, но и заручиться его благосклонностью — авось да замолвит за нее перед царицей словечко или хотя бы жаловаться на чинимые ему притеснения не будет. Особенно же убеждало его в этом подозрении завершение их вылазки в город, предугадать которое, впрочем, было не трудно всем, кроме самого юноши.

Пробираясь под утро по пустынным и гулким коридорам огромного дома Ректины, в который они были впущены все тем же хитролицым и уже изрядно подвыпившим стражем хозяйственного двора, Фарр и Лисси держались за руки, как люди, хорошо знавшие друг друга и вполне друг другу доверявшие. И ничего странного не было в том, что Фарр, остановившись у дверей своей комнаты, в знак признательности и благодарности поцеловал свою провожатую по улицам и площадям города, спавшего чутким, тревожным после недавних событий сном. Так было принято в Аррантиаде, во всяком случае в доме Ректины. Лисси поцеловала его в ответ — в губы. Причем сделала это так умело, что они целовались до тех пор, пока в коридоре не послышались чьи-то шаги. Само собой разумеется, им пришлось юркнуть в комнату атт-Кадира и притворить дверь. Тут они снова принялись целоваться, пережидая, пока коридор опустеет, и руки Фарра как-то сами собой оказались под платьем Лисси, а ее руки…

Проснувшись в середине дня, Фарр вновь ощутил сладостное прикосновение ее губ и рук, ослепительная белизна которых, на фоне его смуглой кожи, показалась ему восхитительной. Он вспомнил ее стоны и всхлипывания и вновь захотел услышать их, погрузиться в аромат девичьего тела, тянущегося к нему, словно цветок к солнцу, и раскрывающего навстречу его животворным лучам сомкнутые лепестки. А потом перед его глазами встало виденное ночью дымное пожарище, и он с ужасом представил, что же должны были чувствовать люди, которых вытаскивали из их лачуг и гнали, как неразумный скот, на корабли… Но жадные губы оттеснили это видение, а склонившееся над ним веснушчатое лицо почему-то напомнило ему лик Богини Милосердной, Богини, Дарующей Жизнь…

Больше Фарр не делал попыток сбежать в город. Лисси безвылазно провела в его комнате два дня, чем госпожа Ректина, надобно думать, осталась довольна. Беспокойный гость ее тоже был донельзя доволен, целуя покрытую веснушками грудь жалобно попискивавшей девушки, сжимая в ладонях ее маленькие ягодицы, заставляя раскидывать колени и обвивать мелочно-белыми ногами его бедра… Довольна была и Лисси, и лишь одно не давало ей покоя: не рассердится ли саккаремская Богиня на своего служителя, разделившего ложе с аррантской девчонкой.

— Ничуть, — улыбаясь, отвечал Фарр, перекатываясь на спину и усаживая на себя конопатое чудо, оказавшееся весьма страстным и значительно более умелым, чем он сам. — Разве может Богиню, которую мы зовем Матерью Всего Сущего, обидеть то, что происходит между мужчинами и женщинами испокон веку, без чего род человеческий давно бы прервался? Среди наших священнослужителей находятся те, кто желает посвятить себя Богине целиком и полностью, без остатка, но это лишь один из многих путей служения Ей, который не хуже, но и не лучше других: целителя, проповедника, воспитателя, летописца. Я слышал, в Аррантиаде тоже есть жрецы, дающие обет безбрачия, хотя и не понимаю, почему этому придается столько значения. Боги, как говорил мой наставник, с радостью и любовью приемлют все, что люди готовы даровать им с радостью и любовью. Если не можешь отдать что-то с радостью, то кому нужен твой дар?

— О, достойный проповедник! Ты и в постели славишь свою веру и свою Богиню! — залилась смехом Лисси и наклонилась, чтобы коснуться лица Фарра своими розовыми сосками. — Так, значит, слухи о ваших священнослужителях лживы?

— Те, которые утверждают, будто мы призываем людей жертвовать чем-либо Богине в ущерб себе, — да. Ну посуди сама, зачем Всевидящей и Всемогущей кусок лепешки, вырванный матерью или отцом изо рта голодного чада? Принеси Богине дар от достатка, вспомни о ней в миг счастья, и она не оставит тебя в беде. Отдавать же последнее, отрывая от сердца, — поступок недостойных, пытающихся тем самым подкупить Богиню, вместо того чтобы понять и возлюбить. Мать Всего Сущего, как — любая мать, радуется, если радуются ее дети, и скорбит их скорбями. Но можно ли возлюбить того, кого задумал подкупить, в чаянии получить сторицей за корыстный дар свой?..

Губы Лисси замкнули юноше уста, и он подумал, что охотно задержался бы в Аррантиаде подольше и не выходил из дома госпожи Ректины седмицу, а то и две или три. Или же еще больше, до тех пор пока они с Лисси не освоили все те премудрости науки любви, которые были изложены в трактатах, снабженных изящными рисунками.

Между тем Кэрис с Валеридой уже подъезжали к воротам особняка госпожи Нуцерии, и вопрос об отъезде вельха и атт-Кадира из столицы был окончательно решен. Галера, доставящая их в Нарлак, должна была выйти в море через два дня.

Глава одиннадцатая

ПЕРВАЯ ПОБЕДА

Выспаться Драйбену не удалось и в эту ночь. Задолго до рассвета он был разбужен посланным Страшаром слугой, сообщившим, что отряд в пятнадцать сотен мергейтов замечен неподалеку от замка. Они остановились на ночь в деревне Кобылки, а оттуда до Хмельной Горы рукой подать. К утру, самое позднее к полудню, пожалуют, ежели ничего их не задержит.

Задержать полторы тысячи степняков было, по расчетам владетеля Рудны, некому и нечему, и, проклиная злую судьбу и раззяв дозорных, специально высланных на Сеггедский тракт и проворонивших-таки вторжение, он поспешил в кабинет Асверии. Здесь, как и следовало ожидать, уже были Рей, Страшар и несколько замковых стражников, причем присутствующие, как водится, успели затеять спор, надобно ли готовиться к осаде, или же дать мергейтам бой под стенами Хмельной Горы. Страшар и стражники стояли за то, чтобы отсидеться за крепкими стенами, Рей и Асверия полагали, что золотого яичка они в замке не высидят, а ежели мергейты начнут зорить окрестные села, то обитатели Хмельной Горы лишатся последней поддержки.

Спорщики с надеждой воззрились на Драйбена, и тот вынужден был, преодолевая накатившее раздражение из-за бесконечных дебатов, разразиться речью, суть которой сводилась к тому, что ежели тактически отсидеться в замке, безусловно, правильнее, то из стратегических соображений до осады дело доводить никак нельзя. Им нужна убедительная победа. Ни один мергейт не должен уйти с поля боя и сообщить Цурсогу о разгроме. Ну и, само собой разумеется, нельзя позволить находникам грабить окрестные села, иначе керговцы сами запалят Хмельную Гору.

Слова Драйбена положили конец спору. Асверия, топнув ногой, заявила, что несогласных велит бросить в подвал, и начала распоряжаться так, словно всю жизнь водила войска в бой. Встретить мергейтов решено было перед замком. Перед замком, где давеча проходило Высокородное Собрание, поставить конницу; тальбов и лучников спрятать за скалой, в перелеске, а стражников оставить до времени в замке, дабы ударить по врагу сразу с нескольких сторон.

36
{"b":"64838","o":1}