ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

Юлия Евгеньевна Пушкарева

Осиновая корона

ПРОЛОГ

Восточный материк Обетованного. Королевство Альсунг, наместничество Ти'арг. Замок Кинбралан

Уна Тоури помнила себя, начиная с одного зимнего дня. Тот день вроде бы мало чем отличался от десятков, сотен, тысяч других — впадающих в жизнь, как реки впадают в море. Но почему-то именно он врезался Уне в память, и с него она всякий раз начинала свой мысленный отсчёт.

Тогда близилось к исходу четвёртое тысячелетие от Сотворения Обетованного богами — пенноволосой Льер, огненным Шейизом, легкокрылым Эаканом и суровой старухой Дарекрой, владычицей земли и смерти. Шёл пятый год Великой войны между Альсунгом и Дорелией, а на восточных островах Минши взбунтовавшиеся рабы не так давно свергли короля.

Но Уне было четыре года, и она ничего не знала об этом.

Она просто гуляла по осиновой аллее с тётей Алисией и нянькой — седой, как метель, угрюмой Виллой. Аллея росла совсем недалеко от замка: надо было только перейти по мосту через ров, миновать внешнюю стену и уйти с подъездной дороги чуть на север, в сторону скалы Синий Зуб. Там начинался тенистый, запущенный сад, который высадил когда-то один из лордов Тоури — предков Уны. Осин и корявых вязов в нём росло больше, чем чего-либо ещё; наверное, поэтому сад в ту пору казался Уне маленьким лесом, таинственным и манящим. И ещё потому, что дядя Горо впервые взял её с собой на охоту — в настоящий лес — лишь несколько лет спустя.

Тонкие, светло-серые стволы осинок тянулись к блёклому небу, а их корни терялись в сугробах. Снегопады в Старых горах и предгорьях тянутся долго — иногда днями. Уне нравилось смотреть на них из окон замка, но гулять на следующий день бывало непросто: ноги вязли в хрустящей крупе, и при каждом неосторожном шаге она проваливалась по пояс… Так что тётя Алисия крепко держала её за руку, а няня брела поодаль, готовая в случае чего ловить родовитое дитя.

Голые ветви осин дрожали от любого ветерка — даже самого лёгкого, — и белые шапки недолго лежали на них. Уна старательно пробиралась через снег на тропинке. Она устала и взмокла в своих сапожках из мягкой кожи, платьице и плаще на заячьем меху. Рукавички из синей шерсти связала для неё Вилла; а мама проследила, чтобы лицо Уны до самого носа закутали тёплым шарфом. Всё это было неудобным, тяжёлым, к тому же щёки всё равно пощипывал мороз. Но Уне нравилось гулять, вдыхая холодный воздух.

Ей нравилось, что небо — такое высокое — висит над головой. Что вот сейчас оно светлое, а к вечеру потемнеет: станет сначала густо-фиолетовым, как любимое мамино платье, а потом чёрным, как кудри тёти Алисии. Что птицы разлетелись, и в саду стоит тишина — только снег, укрывший окрестности замка пуховым покрывалом, уютно скрипит. Что осинки дрожат на ветру, а на знамёнах замка вышиты их прутья в железном обруче…

После прогулки Уна вернётся домой, и можно будет поспать или поиграть с деревянной лошадкой, которую подарил дядя Горо. У лошадки грива и хвост из золотистых ниток, а шкура — такая красивая, что хочется гладить и гладить. А вечером будет ужин. В большом зале растопят камин. Дедушка станет кашлять во главе стола — до тех пор, пока ему не принесут второй бокал подогретого вина. Мама положит Уне ложечку мёда в травяной чай — от простуды — и, может быть, даже сама выберет для неё пирожное… Мама делает так только в те дни, когда Уна ведёт себя хорошо. А сегодня она как раз была хорошей девочкой.

Потом, на ночь, мама отведёт Уну в покои к отцу — туда, где он всегда лежит, до подбородка накрытый одеялом. Отец улыбнётся, и на щеках у него появятся смешные складки.

«Доброй ночи, моя радость, — скажет он, но глаза останутся грустными. — Пришла к своему калеке? — (Уна не знала, кто такой калека, но отец постоянно говорил так. Может, это тот, кто не выходит из своей комнаты и пахнет лекарствами?…). — Ну, ступай… Не забудь помолиться богам».

Сухие губы отца дотронутся до её лба, и Уна окажется в своей кроватке, в чистой и мягкой ночной рубашке. Вскоре придёт тётя Алисия, и зажжёт единственную свечку, и шёпотом будет рассказывать — настанет тот упоительный час, которого Уна ждёт целый день. Большая тень тёти Алисии будет дрожать на стене, в свете свечи, точно ветви осинок. Она расскажет о кладах русалок — о сундуках, полных жемчуга, спрятанных на морском дне; о гномах, что живут под Старыми горами; о войнах, что вели древние короли и маги Ти'арга; о выдыхающих пламя драконах… О рыцаре с серебряным мечом, который победил в бою громадного чёрного петуха. Об Отражениях с одинаковыми глазами, творящих магию с помощью зеркал. О людях из-за моря, которые умеют превращаться в зверей и обратно…

Всё это — если позволит мама, конечно. Потому что мама часто хмурится и запирает Уну на ночь, а тётю Алисию просит «не забивать ребёнку голову всяким вздором».

Дедушка важно кивает, когда она так говорит.

Но всё это будет потом, позже — а Уна здесь и сейчас. По обе стороны от неё — хрупкие осинки, под ногами — сугробы, впереди — серая скала Синий Зуб со снеговой шапкой высоко-высоко. Внешняя стена замка Кинбралан упирается в эту скалу — чуть дальше, там, где кончается засыпанный снегом пустырь…

Так холодно, тихо и хорошо. Так страшно.

Уна не понимала, что изменилось и отчего ей вдруг стало так трудно дышать. Не понимала, откуда взялись восторг и ужас перед всем вокруг, и одна чёткая, оглушительно громкая, но непонятная мысль, от которой она оцепенела:

Я — это я. Я Уна Тоури. Я живу. Я в мире. Есть я — и мир. Есть я и…

Додумать у неё не получилось. Что-то большое, неизбежное, длинное, как этот серо-белый день, вошло в неё и наполнило, и ничего уже не было так, как было раньше.

Уна вырвала ладошку из руки тёти Алисии (та коротко вскрикнула от неожиданности, сжимая пустую синюю рукавичку) и побежала вперёд — по снегу, неуклюже переваливаясь, сама не зная куда. Ни тогда, ни потом она не могла объяснить, что на неё нашло. Свистел ледяной воздух, мелькали стволы осин — они казались огромными, выше замковых башен… И небо будто смеялось над ней, подталкивая в спину ладонью.

Уна бежала, пока тётя Алисия и няня не догнали её. Няня Вилла жалобно приговаривала что-то — должно быть, что благородные леди так никогда не делают и что её слабое сердце не привыкло к такому. Тётя Алисия, наоборот, смеялась. Она повалила Уну в снег, подняла её, отряхнула и, всё ещё давясь хохотом, сказала, что узник сбежал из-под стражи и что Уна — вся в своего «дядюшку-бродягу»…

— В дядю Горо? — спросила Уна. Она уже знала, что два других дяди — Мелдон и Эйвир — погибли, сражаясь на Великой войне. А дядя Горо так часто уезжал — то тоже на службу, то на охоту, то на турниры в Меертон или Академию, — что, пожалуй, тётя могла бы дразнить его бродягой… Она ведь то и дело дразнит его.

— Нет, бунтовщица, — тётя Алисия присела рядом, поправила Уне шарф и стряхнула с меха на плаще последние хлопья снега. Она по-прежнему улыбалась, хотя Уна виновато шмыгнула носом. — В дядю Альена.

Старая Вилла цокнула языком, наклонилась к тёте и недовольно забормотала что-то ей на ухо.

Уна не стала прислушиваться.

Она стояла в снегу, и мир леденел вокруг неё — белая, безмолвная бездна под стволами осин.

С того дня она себя помнила.

ГЛАВА I

Отрывки из дневника Уны Тоури, леди Кинбраланской
Запись первая

…Сегодня я нашла эту тетрадь в библиотеке, на той полке, куда раньше не заглядывала. Она была втиснута между «Краткой историей Минши» и книгой по зоологии Амиральда Эблирского. Тонкая и потрёпанная, совсем пустая. Кожаная обложка, листы пожелтели, но только чуть-чуть… Такое чувство, что кто-то купил её для записей, а потом забросил туда и забыл. Может быть, тётя Алисия? Она вечно забывает повсюду вещи.

Не думаю, что это плохо. Я бы тоже, наверное, забывала, будь у меня чуть больше обязанностей.

Я так скучаю по тёте Алисии. То есть она счастлива, и это замечательно, но без неё здесь как-то пусто… Завтра закончится третий месяц с тех пор, как она вышла замуж и уехала. А я всё никак не могу привыкнуть.

Всё это не имеет значения. Я не представляю, о чём писать. Но ведь люди иногда делают это, просто чтобы занять чем-то время. Кузина Ирма в прошлом году показала мне свой дневник, когда приезжала. Мне нравится эта идея — идея записывать, — хотя лучше, пожалуй, не трогать бумагу, чем писать такую чушь, как она.

Тогда мне было смешно, а теперь я уже не знаю.

По крайней мере, я точно не стану срисовывать гербы из Книги Лордов Ти'арга или вклеивать сюда засушенные цветы… Хотя бы потому, что не умею рисовать — профессор Белми говорит, что боги при рождении неправильно вылепили мне пальцы. А цветы мне больше нравятся живыми. Кузине Ирме позволительно рвать их: она живёт в низовьях Реки Забвения, где цветов полным-полно, самых разных. В родном замке мамы. А у нас… Любая ромашка — почти праздник. Никогда не рву цветы.

Это глупо, да? Мама точно сказала бы, что глупо.

Дождь льёт, не прекращаясь, уже третий день. «Не осень, а потоп», — твердит дедушка. Ему не нравится, что дороги развезло от грязи, но он рад, что крестьяне из Делга и Роуви в этом году не артачились и уже управились с севом ржи. Дедушка может говорить о таких вещах с утра до вечера. Кажется, из-за этого ему никогда не бывает скучно.

Дождь бьёт и бьёт по стёклам и крышам. В восточной башне его слышно почему-то особенно хорошо. Есть что-то тоскливое в том, чтобы слушать дождь внутри замка, и в то же время… Не знаю. Разве тоска может быть приятной?

Запись вторая

К дневнику положено возвращаться каждый день, правильно? Наверное, это проще даётся людям, дни которых не похожи друг на друга. Магам, или придворным, или учёным из Академии… Не таким несносным, как профессор Белми, конечно.

Или менестрелям. Особенно менестрелям — они же могут путешествовать по всему Обетованному, от Шайальдэ до Альсунга, петь и играть, встречая таких разных людей… Может, и не только людей. Тот флейтист, что гостил в Кинбралане этим летом, говорил, что его брат плавал на западный материк и видел настоящих драконов. Он говорил, что несколько лет назад спали какие-то древние чары, и теперь мореплаватели могут добираться дотуда, хоть это и нелегко.

Дедушка тогда очень рассердился. Весь вечер повторял, что это идиотские выдумки и что он не потерпит такого пустомола, пусть даже с дудкой, под своей крышей… Мне показалось, что он ударит флейтиста — ударил бы, если бы его не удержал дядя Горо. Когда дядя напивается, он становится ещё сильнее обычного.

Бедный флейтист. И всё-таки это здорово — быть менестрелем. Хотела бы я встретиться с его братом; вдруг и в Долине Отражений он тоже был, или в городе гномов — Гха'а?…

Сегодня мама подозвала меня к себе после обеда. «Ты очень грустная, Уна, — сказала она. — И бледная, как простыня. Что-нибудь случилось?»

Я ответила: нет. Не могу же я рассказать ей про свои кошмары? Она только зря встревожится.

И про то, как Бри прогнал меня три дня назад, тоже не могу.

«Вы не должны приходить сюда, миледи. И называть меня Бриан больше не должны». Мне стало так обидно, что я едва не расплакалась прямо там.

«Почему? Ведь это твоё имя», — сказала я.

«Потому что Вы — леди Тоури, а я — сын поварихи. Для Вас я Бри, миледи. Мы не можем быть друзьями».

Тогда мне казалось, что это полная бессмыслица… В общем-то, мне и сейчас так кажется. Но сейчас я понимаю, что этого следовало ждать. Бри должен был сказать мне это когда-нибудь. Хорошо, что он сам, а не его мать.

Я не рассказала маме ни о Бри, ни о кошмарах. Она и так выглядела обеспокоенной — а ещё почему-то немного раздражённой.

«По-моему, Уна, тебе просто нечем заняться. Эти твои дни и вечера в библиотеке… Ты испортишь зрение».

«Мне там нравится», — сказала я. На секунду стало страшно: вдруг мама не позволит мне вернуться сюда?… Я не забрала в свою комнату сборник легенд Кезорре, а дочитать его — это ведь просто… О, я обязательно дочитаю!

«Вижу, что нравится. Но тебе уже четырнадцать, Уна, и ты молодая леди… Пора подыскивать себе другие дела. Что-нибудь кроме копания в пыльных книгах».

Я молчала. Мама вздохнула и опустила ресницы — она всегда делает так, когда задумывается. Ни у кого, по-моему, нет таких красивых глаз, как у мамы.

Жаль, что у меня — не карие и не голубые, а какого-то нелепого цвета… Даже у тёти Алисии они светлее. «Как у ведьмы… Уна-колдунья — недурно звучит, а? Ну, или как нос милорда Горо навеселе. Синющие», — пошутил как-то Бри. Было забавно, но я не удержалась и ударила его кухонным полотенцем…

А впрочем, какая разница? Не стану больше писать о Бри.

«Ты не хочешь ещё раз попробовать вышивать? Или научиться играть на лире? Ты достаточно усидчива и, по-моему, справилась бы… Что скажешь?»

Что я могла ответить? Что слушать лиру мне по душе больше, чем играть на ней, даже в мыслях. Но я не решилась.

«Молчишь? Не хочешь, значит. Ах, Уна, ты растёшь дикаркой! — тут мама крепче сжала подлокотники кресла, а мне захотелось уйти. Мне всегда стыдно видеть, как она расстраивается из-за меня, но и уйти отчего-то всегда хочется. — Такого не должно быть — ты же такая красавица… И умница. Профессор Белми сказал мне, что ты делаешь успехи в математике, а всех королей Ти'арга знаешь наперечёт. Почему же ты у нас такая молчунья?»

Ну, здесь уж мама что-то перепутала (я имею в виду красоту и математику). Насчёт королей Ти'арга — так и есть, вот только их имена я знала уже лет в восемь… Надеюсь, с тех пор я чуть дальше продвинулась в истории Обетованного. Но профессор Белми, конечно, предпочёл это не отмечать.

Я помню, как прошлой зимой прочла жизнеописание Тоальва Немощного — последнего короля. После его смерти Ти'арг и стал наместничеством Альсунга… Армия королевы Хелт в тот день взяла Академию-столицу, а Тоальв покончил с собой. «Позвал слугу с кубком яда и осушил кубок до дна», — так сказано в жизнеописании. Это ужасно.

Интересно, как здесь жилось раньше? Дедушка и дядя Горо редко упоминают короля Тоальва. Они вообще почти не обсуждают Великую войну — или, возможно, обсуждают не в моём присутствии…

Но я отвлекаюсь.

В конце концов я всё-таки осмелилась сказать маме, что была бы рада побольше заниматься с профессором Белми — если бы он не злился так часто и не прогонял меня, как только я закончу с парой простейших задач. Мама снова вздохнула и как-то обречённо посмотрела на меня. Мне вдвойне стыдно, когда она вот так смотрит.

«Побольше заниматься? Уна, но ты уже получила образование, которое подобает леди, и даже гораздо больше! Профессор говорил мне, что вы закончили с правописанием и грамматикой, с математикой, географией, с обзорным курсом истории и… Прости, — мама чуть покраснела. — Я опять забыла это слово… Твой отец упоминал, что по атласам вы изучали науку о теле».

«Анатомию», — подсказала я. Я ковыряла ковёр носком обуви и не знала, куда себя деть. Не говорить же маме, в самом деле, что профессор Белми явно смыслит в анатомии куда меньше, чем составители этих атласов?…

«Да, верно. Её. Неужели тебе недостаточно всего этого? Уна, я была счастлива, когда ты хоть немного отвыкла от сказок тёти Алисии, ото всех этих глупых книжек с драконами и оборотнями… Всё это подобает ребёнку, а не юной леди. Но погружаться в науку — тоже не женское дело, дорогая. Тебя никогда не примут в Академию».

Я сказала, что знаю это. На самом деле, я усвоила это очень хорошо… Хотя тётя Алисия и говорила множество раз: как несправедливо, что ни в нашей Академии, ни в Академии Вианты не обучают женщин.

Но теперь она вышла замуж и уехала. Готова поклясться, что ни от кого в замке я больше не услышу таких слов.

«А если знаешь, то к чему тратить время? Моя дорогая девочка, — мама притянула меня к себе и обняла. От неё пахло теми миншийскими духами, которые она так любит — розой и ванилью, и ещё чем-то сладким. Я стояла ссутулившись и не вырывалась, чтобы её не обидеть. — Моя Уна… Я собиралась отправить профессора обратно в Академию, но без ваших занятий ты, чего доброго, совсем зачахнешь. Да?»

Я что-то промычала. Не думаю, что стала бы скучать по профессору Белми — но… Но я решила, что стоит попытаться.

«Не молчи, Уна, — голос мамы опять стал строгим, и она отстранила меня. — Чем именно ты хотела бы заниматься? Не забудь, что я в твоём возрасте только научилась писать и считать деньги… В моей семье большего никто и не требовал. Воображаю, что было бы, начни я резать лягушек для этой твоей анатомии или за звёздами наблюдать… Для этого существуют учёные, Уна. Не мы. Это странно».

Я зажмурилась и набралась храбрости… Сейчас, сидя здесь, я не понимаю, как мне её хватило.

«Если можно, я бы хотела изучать философию. Профессор Белми будет не против, матушка?»

Мама долго не отвечала, а после махнула рукой и отпустила меня. Я убежала сюда, в библиотеку, и только сейчас начинаю успокаиваться. Посмотрим, что будет завтра: или профессор уедет, или я начну изучать философию.

Первое более вероятно. Хотя, мне кажется, отец не был бы против — если бы мама посоветовалась с ним. Но она так редко с ним советуется, особенно в последнее время.

Запись третья

Мы с профессором Белми приступили к занятиям философией. Кажется, он не слишком этим доволен — несмотря на то, что весь день то и дело, задумавшись, поглаживал кошель у себя на поясе…

Пока он не сообщил мне ничего нового, но, по крайней мере, уже не так скучно. Хотя даже с Бри беседовать приятнее, чем с профессором Белми. То, как он самодовольно закатывает глаза, и эта его козлиная бородка… Знаю, так нельзя думать. Я должна уважать его.

«Цель философского диспута — доказательство своей точки зрения, леди Уна, — сказал он мне после того, как я дочитала свиток. — А также — обретение истины об объекте или явлении, по поводу которого вёлся спор. Побеждает тот, чьё мнение оказывается ближе к истине. Учёные ти'аргской Академии поколениями оттачивали искусство диспута, доводя его до совершенства. То, что Вы только что изучили, — один из образцов…»

«Истины об объекте или явлении?» — переспросила я. Профессор кивнул. Я спросила, возможно ли это вообще, раз уж в диспуте возникла необходимость?

Этот вопрос давно не даёт мне покоя. Я хочу сказать… Если что-то настолько спорно, что противники пытаются доказать противоположные мнения, разве у кого-нибудь из них есть право считать своё безоговорочно истинным? К примеру, в ти'аргских книгах король Ниэтлин Дорелийский — это жестокий и несправедливый завоеватель; но в тех переводах с дорелийского, что есть в библиотеке Кинбралана, его называют Великим и напыщенно прославляют. Что из этого — правда?…

Дедушка ненавидит Отражений и магов, слышать не хочет о западном материке. Он говорит, что чёрное колдовство королевы Хелт погубило Ти'арг — потому мы теперь и платим налоги Ледяному Чертогу. Что любая магия — зло. А тётя Алисия как-то призналась, что всё детство мечтала обладать Даром: читать чужие мысли и заставлять предметы перемещаться, а огонь зажигать щелчком пальцев… Что из этого — истина о магии? Разве не то и другое?

Есть ли она, эта единая истина?

Может, профессор просто неточно выразился? Наверное, мне не стоило перебивать…

Какое-то время мы проспорили. Потом он разозлился, свернул свиток и прорычал, что занятие окончено. Именно прорычал: примерно такие звуки издают псы дяди Горо на охоте, когда затравят лису.

Я должна спуститься к ужину. Только бы профессор не пожаловался маме! Иначе она поймёт, что ошиблась, когда обвиняла меня в молчаливости.

Запись двадцать шестая

Осень наконец-то выглядит так, как должна. Всё вокруг — жёлтое, рыжее и багровое; на Старые горы точно пролили краску, особенно ближе к подошвам. Осинки в саду тоже порыжели. Я соскучилась по ним и сегодня бродила там. Никогда не замечала, что Синий Зуб так одиноко и голо выглядит в это время года…

Бриан больше не разговаривает и не шутит со мной — только кланяется при встрече. Пускай, если ему так лучше.

Всё-таки жаль, что тётя Алисия не смогла приехать на праздник урожая. Я очень её ждала. Но мама, кажется, обрадовалась. Я долго боялась записать это — запишу теперь: мама не любит тётю Алисию и недолюбливает дядю Горо. Вряд ли я когда-нибудь отважусь спросить, почему.

Возможно, есть какие-нибудь давние причины, и я просто не знаю о них?…

Дядя опять много пьёт и пропадает на охоте. Дедушка сердится: называет его Гордигером вместо Горо и снова грозится женить. Позавчера дядя подстрелил лань, и мать Бри приготовила оленину под соусом. Было вполне вкусно, но дедушка всё равно жаловался — что куски чересчур жёсткие для него и няни Виллы, что добавлено слишком много миншийских специй… «Значит, остатки я скормлю собакам Горо, милорд, — со злой улыбкой сказала мама, когда начали убирать со стола. — Думаю, не стоит даже нести их Дарету, если для Вас мясо жестковато… Ему всё труднее справляться с твёрдой едой».

Мне хотелось зажать уши и спрятаться. Неужели отцу действительно хуже?… Я пыталась поймать взгляд мамы, но она не смотрела на меня.

У дедушки покраснел кончик носа. Он разошёлся и принялся кричать, что всё это вздор, что его сын — настоящий Тоури, и здоровье у него рыцарское; что мама и лекари, которых она приглашает, плохо ухаживают за отцом, и лишь поэтому он слабеет… Дядя Горо вскочил, опрокинул свой стул и молча вышел из зала. Сапогами он громыхал так, что мне стало страшно.

Мама мило улыбнулась дедушке, подошла к нему, и тогда… Да, всё-таки запишу: тогда он уткнулся ей в живот и расплакался. «Мора, девочка моя! Мора, зачем боги оставили нас?» — повторял он между всхлипами.

Я убежала, не дожидаясь момента, когда мама велит мне идти наверх. Кошмары были и в ту ночь, и в следующую.

Запись двадцать седьмая

Хуже не отцу, а дедушке. Хотя, может быть, отцу тоже: я не знаю, мама уже несколько дней не провожает меня к нему утром и вечером, как обычно… Дедушка кашляет и жалуется на сердце. Сегодня он весь день оставался у себя.

Снова льют дожди, и мне сильно не по себе. «Молись водной Льер, Уна, — сказала мне мама. — Молись Льер и Шейизу, чтобы с лордом Гордигером всё обошлось».

Она выглядит спокойной и очаровательной, как всегда. Я не знаю, что думать.

Интересно: если Льер услышит молитву, ливни станут ещё шумнее?… На занятии меня так и подмывало спросить профессора Белми, что он на самом деле думает о богах, но я не решилась.

Эльда, младшая дочка конюха, спросила сегодня, поедем ли мы на ежегодную ярмарку в Меертон… Ярмарка. Я совершенно забыла об этом и долго смотрела на неё в упор, не понимая, о чём она.

Наверное, она посчитала меня дурой — меня, свою леди. Наверное, Бри считает точно так же.

Надо же, какая чушь лезет в голову.

Запись сорок вторая

Вчера прошли похороны, и я не могла ничего писать. Верю и не верю.

Мама пригласила из Академии по одному жрецу от храма каждого из четырёх богов. Дедушка, наверное, оскорбился бы, если бы явился кто-нибудь из храма Прародителя — для него это всегда было важно… Они приехали вчера: двое мужчин и две женщины, как полагается. Жрица Дарекры вовсе не такая старая и жуткая, как о них обычно говорят. Странно.

Было пасмурно, но сухо; всё прошло быстро. Дедушку положили не в древнюю усыпальницу в подземелье, а в склеп за осинником, к западу от замка. Каменная плита с его именем теперь — рядом с плитами бабушки, дяди Эйвира и дяди Мелдона. Мама сказала, что он так хотел.

На плите выдолблено: «Гордигер Тоури, лорд Кинбралана. Подданный короля Хавальда Альсунгского и наместника Велдакира. Да хранят боги память о нём».

Почему-то мне кажется, что ему бы это не понравилось. Не понравилось бы зваться подданным Альсунга и после смерти — даже если это действительно так… Разве всю жизнь он не служил королям Ти'арга?

Я пишу не о том, о чём нужно. Знаю.

Нужно писать хоть что-нибудь. Это успокаивает.

Четверо крестьян пронесли тело дедушки по кругу вокруг склепа. Няня Вилла и служанка мамы были плакальщицами: рыдали с подвываниями, и это звучало жутко. Затем жрецы прочитали молитвы. Его окропили водой в честь Льер, осыпали птичьим пухом в честь Эакана и землёй — в честь Дарекры. Жрец Шейиза чуть подпалил факелом его одежду и бороду. Его опустили в подготовленную могилу.

«Да хранят тебя боги, лорд Гордигер Тоури. Да оплачет тебя дождями Льер, да согреет тебя дыханием Шейиз, да разобьёт твои оковы Эакан, да упокоит тебя Дарекра. Замок Кинбралан тебя помнит».

Почему именно оковы?… Наверное, в древности это что-нибудь значило. В обряде не бывает случайных слов, правда?

На похоронах были только мы и семья Каннерти — наши ближайшие соседи с юга. Я слышала, что когда-то дедушка дружил со старым лордом Каннерти, до того, как прекратил выезжать из замка. Они привезли даже младшего в семье — Риарта, внука лорда. Он всего на два года старше меня, но ужасно задирает нос. Это сразу видно.

Кузина Ирма с родителями не смогла приехать. Зато тётя Алисия здесь. Она долго обнимала меня и плакала — было совестно, что я отчего-то не могу плакать вместе с ней. Мама не проронила ни слезинки. Она проследила, чтобы на носилках принесли отца; я видела, как он кусал губы от боли. Но не жаловался.

По-моему, он как-то уменьшился и ссохся с тех пор, как мы виделись в последний раз. «Уна», — шепнул он мне и поцеловал в лоб, когда я подошла. И всё — больше ни слова. А мне так хотелось, чтобы он поговорил со мной или хотя бы обнял…

Отец похож на призрака. Призраки, должно быть, тоже всегда смотрят мимо тебя.

Я сижу на чердаке западной башни, а снаружи воет ветер. Слышно, как скрипят балки под крышей — здесь они очень старые, рассохшиеся… Раньше тут была почтовая голубятня; до сих пор всюду следы помёта, а кое-где и перья. Но мне нравится. Сюда никто не заходит, так что можно побыть совсем одной. Сейчас мне тяжело видеть даже тётю Алисию с её мужем.

Пол странно повреждён: крупные, неровные дыры в досках — как будто что-то острое пробило их снизу. Помню, что когда-то спрашивала у мамы, от чего эти следы, но она только пожала плечами…

Это просто болтовня без цели и смысла — разве что на бумаге, да? Раньше я играла в прятки с Бри или тётей Алисией: кто-то отворачивается к стене и считает, а ты залезаешь, к примеру, в шкаф в одной из гостевых спален и сидишь там тихо-тихо. И сейчас — то же самое, но я прячусь в этой тетрадке.

Мне пскорее не больно, а страшно от смерти дедушки, и я не понимаю, почему.

Он так мало говорил со мной. Вообще — с кем угодно, кроме мамы. Её он любил, как родную.

Нужно идти, а то меня будут искать. Во всём замке так холодно — холодно, как в моих кошмарах.

Запись сорок восьмая

Уже зима: первый снег выпал неделю назад. Я давно ничего не записывала.

Дядя Горо на днях уехал в Академию, чтобы присягнуть королю в лице наместника Велдакира и записаться в Книге Лордов. Ведь это он теперь — законный лорд Кинбралана.

По-моему, он уже давно должен был это сделать, но оттягивал до последнего. Со мной, конечно, никто не говорил об этом, но я догадываюсь.

Я сама нашла и прочла труды двух философов из Минши — те, что есть у нас библиотеке. Поняла не всё, но это безумно интересно: они мыслят совсем не так, как мы. Будто бы мысль — это лес, и они каждый раз выбирают не ту тропинку, по которой пошла бы я. Или будто смотрят сквозь витражное стекло на те вещи, которые я вижу через прозрачное.

Сегодня мне захотелось поделиться этим с профессором Белми: вдруг он чувствует так же? Он хмуро посмотрел на меня и сказал, что философия Минши — слишком тонкая и глубокая материя для четырнадцатилетней девочки. И опять стал бубнить о том, что восприятие зрением и слухом предшествует осмыслению и познанию. Будто это и так не понятно…

Дядя Горо так и не занял место дедушки за столом. Мне кажется, он никогда не сделает этого.

Мама старается, чтобы я не слышала, как она заводит с ним разговоры о женитьбе и как они ссорятся из-за этого. Но дядя Горо кричит так, что скрыть это трудно.

Мама, видимо, права: Кинбралану ведь нужен наследник. Но и дядю Горо мне как-то жаль. Не представляю его женатым.

Запись пятьдесят первая

Дядя Горо вернулся из Академии и привёз мне подарок. Синий кулон — сапфир на серебряной цепочке. «Под глаза, Уна! — гордо сказал он и даже сам застегнул его мне на шее. Руки у него по-прежнему большие и шершавые. Вряд ли такими должны быть руки лорда. — Не поверишь, сколько я выбирал его… Ювелир сказал — гномья работа. Соврал, наверное, скотина, ну и боги ему судьи, правда же?»

Мама разулыбалась и сказала, что мне очень идёт. Что мне давно пора больше думать об украшениях.

Не знаю, права ли она. Я смотрела на себя в зеркало… Зря. Кулон замечательный, но на мне он выглядит странно — точно шёлковый бант на бродячей кошке. На полосатой, облезлой — вроде Мирми с нашей кухни… Помню, как котёнком мы нашли её с Бри. Была зима, мы отпаивали её тёплым молоком и грели у очага.

Бри держится со мной всё так же отстранённо. Меня злят его церемонные поклоны и «миледи» после каждого слова. Иногда кажется: мне померещилось или приснилось, что у меня был друг.

У входа дядя Горо подхватил меня на руки и покружил, как делал раньше. Я обрадовалась, что он рад меня видеть, — несмотря на то, что мама явно была недовольна, а служанки перехихикивались… Наверное, ему уже не положено вести себя так со мной. Кто изобретал эти глупые правила этикета? Точно не миншийские философы.

Запись пятьдесят вторая

Всю ночь выла вьюга: из моего окна не было видно луны и звёзд. Мама приказала слугам и привратнику расчистить подъездную дорогу. Ров засыпало полностью, и даже Синий Зуб стоит белый. Вокруг замка столько сугробов, что сегодня я, пожалуй, никуда не выйду.

Утром дядя Горо принял гонца с письмом и весь день ходил мрачный: то дремал у очага, совсем как дедушка, то жевал ржаной хлеб с элем, но не хмелел. Мама ластилась к нему, как она это умеет — пыталась узнать, что было в письме. Только что, за ужином, дядя сдался и сообщил, что Абиальд — король Дорелии — умер, и теперь на трон взойдёт его сын.

«Ах, снова политика? — мама зевнула — наверняка намеренно. — Я-то думала — что-нибудь важное, Горо. Какое нам дело до Дорелии?»

Дядя обгладывал куриную ножку, поэтому ответил ей не сразу. Он ест неопрятно, и я всё чаще замечаю, как это не по душе маме. После смерти дедушки она реже сдерживается, и все слуги в замке, по-моему, уже поняли, что дяде Горо не стать их настоящим хозяином…

«Как сказать, Мора… Может, и никакого — если не учитывать Великой войны».

«Война закончилась».

«Неужели? Ты забыла, что меньше года назад дорелийцы взяли Алграм и подвинули границу ещё ближе к Реке Забвения? Это было не так уж далеко от нас, сестрица Мора. И кое-кто из знакомых мне рыцарей не вернулся с той битвы».

Я помню, как говорили о боях за крепость Алграм и как рвался туда дядя Горо. Дедушка не разрешил ему уехать — только пустил вербовщиков в наши деревни, чтобы они набрали для войска крестьян. Дядя умолял хотя бы бросить клич рыцарям, которые когда-то присягали нашему роду, но дедушка и это запретил.

«Эта война, будь она трижды проклята, уже забрала у меня двух сыновей! — кричал он тогда. Они думали, что я у себя, но я стояла за гобеленом у входа в зал для приёмов и всё слышала… Знаю, что подслушивать нехорошо; я просто не смогла удержаться. — Тоури отдали ей всё, что могли. Ни альсунгский король, ни наместник ни кровинки больше от меня не получат — клянусь на своём мече! И ты будешь жив, Гордигер — пусть эти твари займут хоть дюжину крепостей!..»

В общем, я могу понять, почему дядя Горо так встревожился из-за смерти дорелийского короля. Кто знает, что теперь будет?…

«Инген, сын Абиальда, давно кричал, что намерен прибрать к рукам Феорн, — сказал дядя маме, хотя она уже занялась какими-то распоряжениями по хозяйству и слушала его вполуха. — И больше никто не помешает ему».

«Так пусть Дорелия дерётся с Феорном, Горо… Всё лучше, чем с нами. Забудь об этом, — мама, проходя мимо, вырвала у дяди письмо. — Лучше бы ты присмотрел себе жену. И — прости — сменил наконец-то рубашку».

У дяди Горо покраснели лицо и шея — верный признак того, что мама напрасно добавила последние слова. Но она словно ничего не заметила. Пробежалась глазами по письму, одёрнула платье и вышла из зала.

«При Уне, — как-то придушенно пробормотал дядя Горо. — Зачем…»

Наверное, он думал, что я тоже уже ушла.

«Не переживайте, милорд! — с деланой бодростью сказал ему профессор Белми — до тех пор он весь вечер молчал. — Знаю, о чём Вы тревожитесь. Что Дорелия захватит Феорн и станет в полтора раза сильнее… Но нашему несчастному Ти'аргу не привыкать к сильным врагам, ведь так?»

«Нашего несчастного Ти'арга больше нет, — сказал дядя. — Как нет и моего брата…»

Профессор кашлянул. Дядя покосился на меня и почему-то умолк.

Он выглядел таким уставшим — мне захотелось, как в детстве, забраться к нему на колени и дёрнуть за бороду, чтобы он улыбнулся… Сейчас профессор Белми отчитал бы меня за подобное.

И мама отчитала бы — ещё строже.

Интересно, кого из двух братьев имел в виду дядя Горо? Мелдона или Эйвира? И почему упомянул только о нём — с таким горем в голосе?

Сейчас ночь, но эти вопросы не дают мне уснуть. Сама не знаю, почему.

Кулон я положила в шкатулку. Он похож на большую синюю слезу.

Запись пятьдесят третья

Не представляю, как описать то, что случилось. Сердце колотится, рука дрожит, и буквы выходят кривыми — словно мне лет шесть.

Хоть мама и говорит, что почерк у меня по-прежнему как у шестилетней…

Я волнуюсь, поэтому пишу чушь. Надо успокоиться. Начну по порядку.

Ночью вернулись кошмары — не такие, как раньше. Очень… подробные. Их было много, но я помню каждый. Они сменялись быстро, точно сценки в кукольных спектаклях… Когда я была маленькой, мама впускала в замок бродячих артистов, но потом прекратила.

Только в снах этих не было совершенно ничего смешного.

Я видела реку, залитую кровью, и молодого убитого короля со светлыми волосами. Перед смертью он прошептал чьё-то имя, но я его не расслышала.

Видела сторожевые башни города, стены и порт (мне показалось, что это похоже на Хаэдран — я была там однажды, и дядя Горо обещал свозить меня ещё, чтобы показать море); по Северному морю к городу подплывали корабли с воинами, а из воды поднималось чудище со щупальцами. У него было так много глаз — наверное, сотни.

Видела другой город, большой и богатый — его жители гибли от болезни, занесённой странными чёрными крысами с одним глазом.

Видела третий город — очень красивый, с чистыми широкими улицами, белым круглым дворцом и винно-красной черепицей на крышах. Там шёл праздник в честь местной богини, имя которой мне не знакомо. Праздник прервался и закончился чем-то ужасным: погибло много людей в богатых одеждах, я видела кровь и большую чёрную змею, которая выползла из картины… Понятия не имею, что всё это значит.

Я видела большую битву, где кот превращался в мужчину, а какая-то хищная птица — в женщину. Потом громадные корни, шипы и вьющиеся побеги взрыли землю изнутри, растерзали и задушили одну из армий.

Я почти чувствовала, как больно было тем людям. Отвратительное ощущение. Мой лоб до сих пор в поту… и, кажется, шея тоже.

Теперь сердце уже не так колотится, и я начинаю вспоминать. Я немного слышала о битве за Хаэдран и о монстре, который сокрушил город, — правда, только от заезжих менестрелей и дяди Горо, потому что книг об этом не пишут и явно стараются не говорить. Дядя рассказывал, что это было первое крупное сражение Великой войны — очень давно, ещё до моего рождения.

Сон с корнями тоже, кажется, можно объяснить… Длинная баллада «О битве за Энтор». Я помню, как тот флейтист, которого выгнал дедушка, пел её за нашим столом. Он сказал, что не сочинил, а лишь перевёл слова, сложенные дорелийскими менестрелями. В Дорелии утверждают, что отстоять столицу им помогли сами духи, бессмертные хранители ветра, земли и деревьев.

Я всегда думала, что это просто красивая легенда. Она ведь была бы удобна не только для дорелийцев, но и для нас: проиграть древнему колдовству, наверное, не так постыдно, как обычным людям с мечами и копьями…

Теперь я уже в этом сомневаюсь. Всё было так ясно и чётко — эта кровь, и стрелы, и стебли с меня толщиной… Ох.

По-моему, там сражались даже гномы. По крайней мере, так я их представляла по историям тёти Алисии, и так их рисуют в книгах. Приземистые и кривоногие, с топорами и молотами, у всех бороды, а на доспехах — драгоценные камни… Теперь я, наверное, нескоро решусь надеть кулон от дяди.

Могло ли хватить одной давней песни, чтобы вызвать этот кошмар? Не знаю.

В любом случае — остальные сны для меня по-прежнему загадочны. Я не слышала и не читала ни о чём подобном. И, уж тем более, не видела…

Няня Вилла пришла — стучится, чтобы помочь мне одеться. Допишу вечером, если додумаюсь до чего-нибудь ещё.

Запись пятьдесят четвёртая

Пишу вечером того же дня. Я безумно устала: виски ноют, а веки слипаются, будто я совсем не спала… Но записать это нужно.

За ужином я почти не могла есть и в итоге призналась, что плохо себя чувствую. «Ты скверно выглядишь, Уна, — сказала мама и велела принести мне чаю с мятой. Ненавижу мяту, но пришлось выпить, чтобы не расстраивать её. — У тебя нет жара?»

Я сказала: конечно, нет. Я мечтала, чтобы мама скорее отпустила меня наверх. В трапезном зале было тепло и уютно из-за очага, но охотничьи трофеи на стенах и доспехи сегодня почему-то пугали меня. Никогда не замечала, как зловеще отблески огня дрожат на шлемах и нагрудниках лордов-предков… Даже в наших знамёнах с осиновыми прутьями, по-моему, есть что-то угрожающее.

Может, я схожу с ума?…

«Это профессор Белми так утомил тебя? — мама укоризненно посмотрела на профессора, и тот замотал головой. Испугался, должно быть. — Нет? Тогда ты всё-таки пересидела в библиотеке. Кажется, пора мне запереть её на ключ».

«Ты смотри, как она запаниковала! — рассмеялся дядя Горо. — Глаза сразу в пол-лица… Ты не влюбилась ли часом, Уна? Не знаю, правда, в кого влюбляться в нашей глуши. Разве что в лорда Ровейна с портрета».

Портрет лорда Ровейна висит в северной башне, недалеко от покоев отца. Ровейн был незаконным сыном Робера — первого в нашем роду, того, кто отвоевал Кинбралан у более древних владетелей. По легенде, матерью Ровейна была колдунья с Волчьей Пустоши. Он убил отца и всех сводных братьев, чтобы стать лордом Тоури. Ещё в хрониках Кинбралана сказано, что в подземелье замка Ровейн держал собственного дракона…

И был очень красив, если судить по портрету.

Мама поморщилась и с досадой воскликнула:

«Что ты болтаешь, Горо! Уна уже не ребёнок. Ей ни к чему влюбляться в человека, который умер шестьсот лет назад».

«Семьсот, миледи», — влез профессор Белми. И тут же притих, встретив суровый взгляд мамы.

«Неважно. Я не знаток истории рода Тоури… — она посмотрела на меня и сладко улыбнулась. Не люблю, когда она так улыбается. — Пройдёт пара лет, и у ног Уны будут лучшие рыцари и лорды Ти'арга. Не так ли, дорогая моя?»

Я кивнула, чтобы уйти наконец-то к себе. Потом до меня дошло, что кивок, вроде бы, должен подтвердить предположение дяди Горо — а мне этого совершенно не хотелось… Я заверила маму, что не влюбилась и не больна, а всего лишь хочу спать.

«Тогда ступай к себе, дорогая. Можешь не заходить сегодня к отцу… Я поднимусь с тобой».

Мама на самом деле поднялась в мою комнату и сама уложила меня. Она крайне редко так делает: этого не случалось, наверное, лет пять… И в любой другой вечер я была бы не против. Только не сегодня.

Мама сидела со мной, воркуя о чём-то и расчёсывая мне волосы. У меня раскалывалась голова и сильно билось сердце — я пыталась сосредоточиться, но едва слышала, о чём речь. Кажется, что-то о лордах Каннерти и о том, что весной они позвали нас в гости.

Она была в каком-то нежно-мечтательном настроении. С мамой такое случается. Сегодня это тоже было некстати; всё из-за глупой шутки дяди Горо… Она стала перебирать мои вещи и наткнулась на синий кулон. Я вспомнила гномов из сна, камни на их доспехах — и вздрогнула.

«Почему ты не надела его сегодня, дорогая? Ты такая красавица в нём… Посмотри-ка».

Я отшатнулась: казалось, что серебро цепочки будет жечь, если коснётся шеи… Но мама, улыбаясь, почти насильно застегнула на мне кулон. Сначала ничего особенного не произошло. А чуть позже я вдруг почувствовала, что синий камень жжёт грудь. И…

Я не знаю, как описать это. Образы потоком хлынули в мою голову — не опасные, как в кошмарах, а просто… чужие. Непонятные. Летом и весной с Синего Зуба так же резво сбегают ручьи. Не прошло, наверное, и несколько секунд, когда всё закончилось.

Я видела бородатого гнома за работой. У него были тёмные глаза и родинки на морщинистых щеках, а руки — умелые и мозолистые. Я видела, как он подбирает сапфир из тех, что собрал в шахте его сын, а отшлифовал внук. Как он стачивает его края для оправы. Как в тигле плавится серебро, как на наковальне одно за другим рождаются крошечные звенья…

Думаю, я видела прошлое кулона. Не знаю, как такое возможно: я словно влезла в голову этого гнома-мастера, имени которого не знаю. Точнее, агха — слышала, что гномы предпочитают называть себя так… Или, может быть, влезла в память камня?

Что за чушь — откуда у камней память?…

В одном не сомневаюсь. Ювелир в Академии не солгал дяде Горо: кулон и правда гномьей работы.

Наверное, я сказала это вслух, потому что мама удивилась.

«С чего ты взяла, Уна? Гномы очень редко торгуют с нами. В последние годы — думаю, почти никогда. По крайней мере, открыто… Лучше уж им сидеть у себя, под Старыми горами, и не беспокоить людей. Ты слишком взрослая, чтобы верить в сказки».

Я сделала вид, что соглашаюсь. Расскажи я о том, что видела, — и мама бы точно решила, что я больна.

«Ну, доброй ночи, дорогая», — вскоре сказала мама. Я видела, как потух её взгляд: прилив нежности прошёл, и она торопилась уйти. А мне стало страшно, что сны о войне и магии придут снова. Мне и сейчас страшно.

«Посиди со мной ещё, — попросила я. — Расскажи мне что-нибудь… Пожалуйста».

Мама улыбнулась — как-то натянуто.

«Что рассказать? Уже поздно, и я тоже устала».

«Что угодно. О Великой войне, например. Как она началась? Почему даже профессор Белми не хочет говорить со мной об этом?»

Она нахмурилась — как всегда. Я уже знала, что она ответит.

«Я сама мало что знаю об этом, Уна. Это мужские дела и вопрос к дяде Горо… Но тебе вообще ни к чему знать о таких ужасных вещах. Спи спокойно».

И мама ушла, как будто ей опять стало неприятно быть рядом со мной. Я давно замечаю, что временами ей это неприятно; в такие моменты она спешит уйти или отвернуться.

Или, возможно, дело в вопросе о Великой войне? Хотелось бы. Не знаю.

Свеча на моём столике догорает, скоро превратится в лужицу воска… Я должна лечь.

Почему так странно покалывает кончики пальцев?…

Запись семидесятая

Торжественный вечер: только что я перерыла последнюю полку в библиотеке — одну из самых высоких. Ни книги, ни свитка о Великой войне. Придётся смириться с тем, что в Кинбралане я ничего не узнаю.

Я уже давно веду записи не каждый день, но эта тетрадь заканчивается. Нужно будет завести новую.

Сегодня утром я слышала первую капель. А под крышей над моей комнатой ласточки вьют гнездо. Хорошо, что наступают тёплые дни — хотя и зимы мне немного жаль…

Я уже загадала, что решусь проведать могилу дедушки, когда снег сойдёт до конца. Мне хочется сходить в склеп одной.

Вчера снова случилось кое-что необычное. Кажется, я начинаю к этому привыкать и почти не удивляюсь. Когда в последний раз я удивилась — или, тем более, испугалась? Пожалуй, в тот день, когда на Делле, жене конюха, загорелось платье… По-моему, здесь я ещё не писала об этом. Мне до сих пор стыдно.

Наместник Велдакир тогда устроил турнир в Академии — в честь рождения у короля сына-первенца. Дядя Горо прямо расцвёл, получив эту новость: засиделся за зиму. Даже достал точильный камень и упражнялся с мечом во дворе (мне почему-то кажется, что не очень успешно)… В конюшне он подбирал лошадь для поездки. Я увязалась за ним — хотела повидать Свирепого и Ворону. Дядя Горо считает, что Ворона сильно сдала; а ведь когда-то на ней — жеребёнке — меня учили ездить верхом… Неважно.

Я кормила Ворону ячменными сухарями (она по-прежнему к ним неравнодушна), когда в конюшню пришла Делла. Пришла не одна, а с Бри — точнее, она волокла его за собой, схватив за ухо… Скрутила двумя пальцами — как только она умеет — и за что-то отчитывала. Бри ей не сын и вообще не родственник, но Делла — гроза всех слуг в замке; я знаю, что и Бри, и Эльде от неё доставалось. Делла считает, наверное, что мать Бри слишком мягка с ним.

Она долго не замечала нас с дядей Горо. Всё вопила на несчастного Бри и выкручивала ему ухо (уже и без того красное), хотя он уже почти взрослый и скоро может стать главным поваром, а так выкручивать уши допустимо только маленьким детям, разве нет?… Насчёт повара — я, конечно, погорячилась. Ещё есть вероятность, что всё-таки мечта Бри сбудется и он уедет в Академию, чтобы наняться к кому-нибудь в подмастерья… Бри всегда хотелось жить в городе.

Если вкратце, я разозлилась на Деллу — что бы там ни натворил Бри. Я разозлилась так, что на секунду представила… Ну да, я представила именно то, что случилось. Подол платья Деллы ярко вспыхнул и загорелся — просто так, сам собой. Она выпустила Бри и с проклятьями кинулась к бочке, где конюх держит воду для лошадиных поилок. Дядя Горо долго хохотал; он сказал, что Деллу покарал бог Шейиз, и поделом.

А мне стало страшно. Я ведь просто подумала об этом — подумала и захотела, не вдаваясь в размышления… Что случилось бы, если бы рядом не оказалось бочки с водой? А если бы на месте Деллы был кто-то другой — профессор Белми, или дядя, или мама?

Совпадение? Не думаю. По крайней мере, у меня опять ныли виски и немели кончики пальцев — всё как в те, другие разы.

Ну вот, я записала это. Я ужасный человек.

Теперь — о том, что произошло вчера на моём любимом чердаке, в бывшей голубятне…

Увы, в следующий раз. Мама прислала за мной свою служанку — зовёт в покои отца, чтобы прочитать какое-то «важное письмо» от лорда Каннерти.

Раньше при мне никогда не читали письма от взрослых. Только от тёти Алисии — но она пишет редко, потому что терпеть не может этого делать… Значит, случай в голубятне подождёт. Жаль. По-моему, осмыслить какое-нибудь событие гораздо проще, если изложить его на бумаге.

Запись семьдесят первая

Даже не знаю теперь, что важнее — случай в голубятне или то, что мне сообщили в отцовских покоях. Скорее второе, потому что очередное видение о прошлом (пускай такое прекрасное и жуткое) вряд ли способно изменить (причём не в лучшую сторону) всю мою жизнь… Я чувствую столько всего сразу, но главным образом злость. И ещё обиду.

Почему мне ничего не сказали раньше?!

Не могу поверить. То есть — нет, я, конечно, могу поверить. Это вполне правдоподобно и правильно, и, наверное, это всегда и делается примерно в моём возрасте, по крайней мере в Ти'арге, но…

Но это же я. Уна. И мои родители, которые ни слова не сказали мне о своих планах. Просто мама всю зиму после похорон дедушки обменивалась письмами со старым лордом Каннерти из Каннерана, с его женой и сыном, со всей его семьёй. И они договорились. Ну разумеется: никто не умеет договариваться лучше, чем мама. Думаю, все они уже уверены, что породниться с Тоури — это самая великолепная участь в Обетованном.

Обручение. Обручение с молодым Риартом Каннерти.

С тем долговязым самодовольным парнем, который так откровенно скучал, расхаживая по нашему склепу. Он, по-моему, выше некоторых осинок в аллее… И на целую голову выше Бри.

И всё время грызёт ногти. Это отвратительно.

Ну хорошо, я придираюсь. Ничего в нём нет, на самом деле, такого уж отвратительного. За что-то ведь его обожают родственники — хотя и необязательно за что-то определённое…

Но — жених?!

«Каннерти наконец-то выслали предложение, и мы ответим согласием. Отказать невозможно: этот союз выгоден и разумен. Сейчас в Ти'арге не найти более уважаемой семьи, чем Каннерти… Уважаемой — и при этом не нищей, как мы, Уна. Ты уже не ребёнок и должна понимать, — монотонно мурлыкала мама, пока я стояла там, возле постели отца, и сжимала челюсти, чтобы не расплакаться… У меня даже щёки заболели от этого, честное слово. Я не расплакалась, но легче не стало. — У Каннерти чудесные поля, они торгуют льном и пшеницей. Земли Каннерана южнее и плодороднее наших, горы не подпирают их с севера. У них с десяток деревень, а не две, как у нас. Замок стоит на озере Кирло, куда впадает один из притоков Реки Забвения… Там вдоволь всего, дорогая моя. Ты ни в чём не будешь нуждаться. И всего за три дня езды можно добраться сюда, в гости… Я никогда не отдам тебя замуж в Альсунг, Уна, за кого-нибудь из северных варваров. Знаю, что многие лорды и леди Ти'арга поступают именно так — надо же подольститься к королю, — но я ведь не изверг…»

«Мы не изверги, — мягко поправил отец. — Тебе там понравится, Уна. Каннерти — славные люди, а Риарт — неглупый и храбрый мальчик, насколько я могу судить… Говорят, он неплох в бое на мечах и в соколиной охоте, бегло говорит на дорелийском и альсунгском. Отец обучает его всем премудростям по управлению замком — всему, что твой дедушка (да хранят его душу боги) не передал нам с Горо так, как следовало бы… А главное — он единственный наследник Каннерана. Риарт станет для тебя защитой, а это важно для меня. Времена сейчас трудные».

Отец лежал, как всегда, под толстым меховым одеялом. Именно он прочитал мне письмо старого Каннерти — с остановками, выразительно и серьёзно; у мамы бы не получилось так же. Он похудел ещё сильнее за последние дни. На макушке у него — заметная плешь. Он улыбался, но как-то грустно (или, может быть, мне так показалось)… На столике у кровати стояло блюдо — надкушенный ломоть хлеба с сыром и бокал вина. Значит, он действительно не может много есть, мама не преувеличивала… Отец сложил руки поверх одеяла, и меня поразило, как кожа на них обтянула каждую косточку — плёнкой, точно на лапках у птенцов, которых таскает на кухню Мирми. Которых она душит.

То ли от его рук, то ли от духоты в покоях у меня закружилась голова. Я села и спросила: когда?

Я обращалась к отцу, но ответила мама. Она сидела в кресле у окна — красивая, в тёмно-красном бархатном платье. Сегодня она впервые сняла траур по дедушке.

«Торопиться некуда, Уна. Мы съездим к Каннерти в гости, ты познакомишься с Риартом. Думаю, вы подружитесь. Нет — я уверена, что подружитесь. Общение с юным лордом, безусловно, полезнее для тебя, чем с твоим поварёнком… Само обручение можно провести когда угодно, хоть в следующем году. Тебе уже исполнится пятнадцать. А брак… Что ж, в семнадцать ты станешь совершеннолетней, и…»

«Это довольно рано, Мора, — сказал отец. Он свернул письмо, и я увидела, что руки у него дрожат. — Очень рано. Я не думаю, что Уна будет готова».

«Война с Дорелией продолжается, Дарет, — прохладно сказала мама, не глядя на него. Ничего особенного не было в её тоне, но я ощутила напряжение в воздухе — будто перед грозой… До меня вдруг дошло, что я очень давно не видела их беседующими — хоть о чём-нибудь, кроме хозяйственных мелочей и погоды. Насколько всё разладилось между ними; и какая доля скрыта от меня? — Мы не сможем обеспечить Уне полную безопасность, если она останется в Кинбралане. К тому же, если боги будут милостивы, Горо всё-таки женится. Тогда замок и земли достанутся его детям… У Уны должен появиться собственный дом».

«У неё есть дом. И всегда будет, пока я жив… — отец закашлялся; мама встала и подала ему бокал. Половину он расплескал себе на рубашку. Поморщился от досады. — Ей хорошо здесь. Правда, Уна? Кинбралан — немного мрачное место для девочки, но…»

«Немного?» — переспросила мама. Я удивилась: никогда не слышала от неё такого едкого тона.

«Да, немного, — тихо, но твёрдо сказал отец. Он постоянно смотрел на маму — а она постоянно отводила глаза. Мне это не нравилось. — Уна выросла в Кинбралане и была здесь счастлива. Я считаю, что со свадьбой ей незачем спешить. Это успеется. А что до дорелийцев — мы живём не вплотную к границе, чтобы их опасаться…»

«А я считаю иначе. Я её мать».

«Напомнить, кто я, Мора?… Не спорю, я принимал мало участия в её воспитании, — лицо отца исказилось от горечи, когда он взглянул на свои ноги. Мне захотелось обнять его — или сбежать без оглядки… Чтобы не видеть странное выражение мамы. Это была (боюсь писать) брезгливость?… — Мало — по понятным причинам. Но я волнуюсь о будущем Уны не меньше, чем ты. Как отец и один из владетелей Кинбралана, я даю согласие на этот брак. Однако — лишь после совершеннолетия Уны и после того дня, когда она сама сочтёт нужным».

«О боги, Дарет…» — мама явно хотела сказать, что-то ещё, но вздохнула и замолчала. Я попросила позволения уйти, и вот теперь сижу на полу, записывая всё это.

На полу — потому что на столе нет места из-за книг. А библиотеку мама заперла на ночь.

Я обдумаю всё это позже — Риарта Каннерти, и обручение, и маму с отцом. Обязательно обдумаю.

От меня, собственно говоря, не требовалось соглашаться… Не знаю, имею ли я право обижаться на них. Я ничего не знаю.

Рука уже ноет. Вкратце напишу о другом. Наконец-то очередь дошла до чердака-голубятни… Трудно поверить, но даже об этом писать приятнее, чем о предстоящей поездке в Каннеран.

Итак, вчера на чердаке я дочитывала «О причинах и следствиях» философа Лорцо Гуэррского. Труд нудный и древний: с кезоррианского его перевели четыреста лет назад. Профессор Белми изучал по нему философию (и это заметно…); он задал мне прочитать книгу полностью, поразмыслив об основных положениях. По-моему — только ради того, чтобы я не сидела без дела; но это неважно… Так вот, в библиотеке убиралась служанка, поэтому я отправилась на свой чердак. Там всегда безлюдно.

Я устроилась на краешке одной из тех странных дыр в полу, положила книгу на колени… И тогда вернулась головная боль — вместе с покалыванием в кончиках пальцев. Ещё какое-то время я пыталась читать, но потом буквы стали расплываться перед глазами. Я уронила Лорцо Гуэррского (к сожалению, прямо на пятнышко птичьего помёта) и увидела…

Это была истина о том месте, где я находилась. Это была его суть — главная служба, которую оно когда-то сослужило. Я точно знаю это, хотя понятия не имею, откуда.

Я находилась там же, на чердаке западной башни — и тогда это уже был чердак, набитый всяким хламом, а не почтовая голубятня. Но доски пола сначала были целыми. Я видела, как начерченные мелом символы, круги и многоугольники покрывают весь пол. Они сплетались в лабиринт, перетекали друг в друга, как белые змеи, и светились под полной луной. Луну здесь всегда прекрасно видно — и в ту ночь серебристый свет затоплял чердак… Я видела потоки какой-то властной силы — сияющие, немыслимые; они пронизывали всё вокруг, дрожью проходили через меня. Вся башня — от фундамента до крыши — тоже дрожала из-за них.

Больше я ничего не поняла. Огни и мерцание, и сотни тоскливых голосов — будто горюющих о чём-то, зовущих издалека… Голоса доносились из зарослей с чёрными шипами. Тёрн. Я видела, как шипастые побеги тянутся снизу, пробивая пол чердака, и слышала, что как раз от них и доносятся те голоса. Щепки разлетались по меловым рисункам, и один за другим потухали огоньки свечей, расставленных по кругу… Шипы разрастались гуще и гуще, от них нельзя было спастись — казалось, что они рождены не землёй, а самой ночью, тенями, мраком.

Может быть — чьим-то личным, особым мраком.

Пряный аромат почти сбивал меня с ног; наверное, так пахнет магия. Никаких других желаний не осталось — только подчиниться ритму этой дрожи, только смотреть и смотреть на призванные кем-то шипы…

Там, под луной, в зарослях тёрна, стоял человек в чёрной одежде. Он был прекрасен — как безумный колдун, лорд Ровейн с портрета; а может, ещё прекраснее. Откуда-то я знала, что это его магия призвала сюда говорящие терновые шипы. Его магия и его боль — ох, сколько в нём было боли! Думаю, часть её просочилась в меня — потому что я закричала…

Хорошо, что в ту башню никто не заходит.

Но мне так хотелось помочь тому человеку!.. Кем он был, что за тёмное колдовство творил в нашем замке? Кто причинил ему такие страдания?

Теперь я знаю, откуда взялись те дыры в полу. Но вопросов не стало меньше.

Я очнулась рядом с фолиантом Лорцо Гуэррского. С меня ручьями тёк пот, и совершенно не было сил что-то записывать… И сейчас я вздрагиваю, как только вспоминаю об этом. На меня накатила такая слабость, что встать удалось не сразу.

Ах, да. Ещё края страниц в книге чуть-чуть обгорели…

Уже глубокая ночь, мне пора заканчивать. Но я уверена, что не усну, пока не запишу главное.

«Что мы имеем в итоге рассуждений» — как пишут философы из Академии?… Я вижу прошлое вещей и мест — либо, возможно, их истинную сущность. Я вижу кошмары о давней истории Обетованного, о людях (и не-людях), которых никогда не знала. Иногда, если я сильно злюсь или радуюсь, предметы поблизости могут двигаться, вспыхивать или покрываться корочкой льда сами по себе. Дважды мне казалось, что я слышу чужие мысли: сначала так было с дядей Горо, а потом с профессором Белми. Оба раза — этой зимой.

В общем, кажется, мне сейчас совсем не до забот с обручением и не до Риарта Каннерти, будь он хоть лучшим соколиным охотником в Обетованном и знай хоть пять языков…

Я боюсь писать это.

Я должна написать это.

У меня есть магический Дар?

Конец первой из дневниковых тетрадей

1
{"b":"649138","o":1}