ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

В наше время насыщены информационные потоки. Дети очень развиты. Современная молодёжь прагматична, и если идёшь в их аудиторию, то должен знать, что им отвечать, быть на уровне, а далее — уже с высоты своего жизненного и писательского опыта.

Под напором западной масскультуры поменялись приоритеты в обществе. Поэты-государственники хорошо знают корни, которые их питают. Надо возродить встречи поэтов и прозаиков с читателями, с людьми в заводских цехах, школах, университетах. Надо изменить школьные программы, где сегодня присутствует Аксёнов, Войнович с его “Чонкиным”, а не певцы Отечества.

Нужна государственная и спонсорская поддержка писателям-соотечественникам за рубежом в издании их книг.

Язык — главное оружие писателя, которое сохраняет для потомков представление о его времени. Сегодня в условиях глобализма по-новому звучат слова “А хто там iдзе…”.

Воздайте славу ветеранам. Их подвиг не имеет равных…

Главное качество героя нашего времени — человек ответственный, человек долга.

Литература — одна из форм материализации действий. Опошление недавнего прошлого — опошление наших с вами биографий. Если не имеешь своего голоса, то какой же ты писатель?

Нет ничего выше реализма. Лжеисторизм недопустим. Если писатель не защищает добро, он потакает лжи.

В заключение пару слов о Минске. За последнее десятилетие город несказанно изменился, облагородился, похорошел. Об этом говорят все, кто бывает в Беларуси.

Порядок. Чистота. Уют. Красота. Ощущение “праздника, который всегда с тобой”. Ночную подсветку домов, улиц, скверов, мерцание отблесков света в водной глади реки трудно описать. Нужно видеть. Как всё это смотрится с двадцать первого этажа гостиницы “Беларусь”!

Впечатлений от экскурсионного посещения “алмаза” — Национальной библиотеки не привожу. Это новоявленное “восьмое чудо света”, эту деловую красоту нужно увидеть воочию.

Александр Юдицкий,

член Союза писателей Беларуси,

г. Брест

Анатолий Аврутин Белое на белом

* * *

Мне всё слышнее веток перестук,

Небесный хор, что сумрачен и гулок,

И шелест крыл… И отскрипевший сук.

И ясень, затенивший переулок.

Как близко всё!

Как ясного ясней!

“Кукушка”-паровоз, смешной и юркий,

Какая мостовая! — а по ней

Какой же чудо-обруч гонит Юрка!

Какой возница щёлкает кнутом,

Нас, пацанву настырную, пугая!

Какой там дом!

Какие в доме том

Тарелки и ножи! И жизнь другая.

Там весело трезвонит телефон -

Да, те-ле-фон -

как много в этом звуке!

Хозяйкин лик в портретах повторён,

И патефон рыдает о разлуке.

Его за ручку можно покрутить -

Тебе дадут, ты ночью в сад не лазил…

А женщина крючком зацепит нить:

— Что не растёшь? Старик Сазонов сглазил?..

Мне в то виденье хочется шагнуть,

Помочь настроить примус тёте Клаве

И градусник разбить, чтоб видеть: ртуть -

Серебряная пыль в златой оправе.

Чтобы слились в мгновенье много дней,

Чтоб вслед шептали:

— Наш он… здешний… местный…

Чтобы с годами сделались слышней

И веток перестук,

и хор небесный…

В двадцатом столетии…

В двадцатом столетии… О, времена,

Когда не спешат предаваться итогу!.. -

В двадцатом столетье осталась страна,

Меня снарядившая в эту дорогу.

И первая ёлка, и первая боль

От первого “нет” тихой женщины Оли,

И сломанный, глухо звучащий бемоль,

И боль, заглушившая эти бемоли.

Все там, где подходит к тебе медсестра,

И утро безрадостно пахнет карболкой.

А руки не могут уже без пера,

Как недруг не может без гадости колкой.

В двадцатом столетии… Речка течёт.

В канаве, у мостика, квакают жабы.

Мустыгин сравнял наконец-таки счёт,

И нам до свистка продержаться хотя бы…

А вечером Климова в роли Стюарт,

И ты, за два месяца взявший билеты,

Представить не можешь тот будущий март,

Когда к ней в гримёрку придёшь из газеты.

В двадцатом столетии… Горе уму,

Когда этот ум существует для горя,

Впотьмах приближая вселенскую тьму

И вторя вселенскому ужасу, вторя…

Так дай же мне руку!.. Спокойней вдвоём

Под суетным, дерзостным небом Отчизны.

Мы вместе пришли сюда, вместе уйдём,

И в сердце ни горечи, ни укоризны.

* * *

Людмиле Завее

Опять грядёт зима… И в холоде берёз,

Невидимо пока, родится содроганье.

Тот свет, что нёс в зрачках, но всё же не донёс, -

Лишь отблеск…

Непокой…

Лишь редкое мерцанье.

Опять недолог день… Бредёшь меж тьмы и тьмы.

Подмёрзшая листва железит по брусчатке.

Подпёртые стволы облезлы и хромы,

А мокрые дома бесформенны и шатки.

В сквозной дали аллей туманен каждый звук -

Пузырится, кружит в мельканье ошалелом.

И лишь одна душа, предвестница разлук,

Тиха и не видна,

как белое на белом…

* * *

Заскорузлый пейзаж. Захолустье.

До дрезины четыре часа.

И подёрнуты бронзовой грустью

Улетающих птиц голоса.

Что поделаешь? Тягостно. Осень.

Всё влажнее у тропки трава.

И назад несказанное просят,

И кружатся листами слова.

Всё смешалось — смешки, разговоры

Обо всём и опять ни о чём.

Только стали угрюмее взоры,

Только тень за горбатым плечом.

Только вечно охочий до драки

Пьяный Филя рыдает в жилет.

Да несутся четыре собаки

За последней машиной вослед…

* * *

То — неволя, и это — неволя,

И такие пошли времена,

Что стоишь средь пустынного поля

И гадаешь — а где же страна?

Отлетела… Уплыла… Умчалась,

С бездной бросив один на один.

Только в тихой молитве осталась,

Только в огненной дрожи рябин.

Небо съёжилось… Ветер несвежий

Подгоняет прогорклую пыль.

Губы шепчут: “Да где же я?.. Где же?..”,

А вокруг только дёрн да ковыль…

* * *

Уже сочится строчка по стеклу,

Записанная влажными словами.

Продышан круг… И катятся во мглу

Слова о том, что было между нами.

Куда уйти? Уйду глазами в стынь,

Горяченностью лба — в сугроб ладони,

Остывшим телом — в белизну простынь,

В немой простор, что вечности бездонней…

Зачем кричать?.. О тихом говорю.

По рёбрам бьёт душа под зябкой кожей.

И всё грозит: “Посмотришь, отгорю

И стану лишь на искорку похожей”.

Да будет так… Не надобно грозить.

К ударам изнутри привычно тело.

Дай белых ниток!.. Обрываю нить.

Светло руке… А нитка потемнела.

2
{"b":"93521","o":1}