ЛитМир - Электронная Библиотека

— Это ранчо, — прошептала она. — В стране голубых грез…

— То, что тебе всегда хотелось иметь, — ответил он. — Я купил его два года назад тебе на день рождения, но тогда тебе хотелось чего-нибудь другого.

— Лошади, мамочка, много лошадей! — взволнованно закричал Джон. — И один пони для меня…

— Конечно, дорогой, — ответила она. Она была счастлива до слез. — Мы скоро поедем туда, дорогой, и все посмотрим.

— Когда? — спросил он, радостно прыгая с одной ноги на другую, когда в двери показалась няня, искавшая его.

— Как только мамочка совсем поправится, — заверил его Харрисон, смеясь.

— А пока мамочке надо отдохнуть, — сказала няня. Взяв ребенка на руки, она направилась к двери. — А как насчет ужина, молодой человек?

Джон, смеясь, оглянулся и снова спросил:

— Скоро? Обещаете?

— Обещаем, — сказала она, смеясь.

Когда дверь за ними закрылась, Джесси-Энн и Харрисон внимательно посмотрели друг на друга. Он обнял ее, и она прислонилась к его щеке.

— Я люблю тебя, — прошептала она.

Харрисон осторожно провел пальцем по тонкому красному шраму, который шел от щеки до рта.

— Я тоже люблю тебя, — прошептал он. — Я так бы хотел уберечь тебя от этого. — Он думал о всех шрамах, которые остались на ее красивом теле. Память о Лоринде.

— Ты не виноват, — сказала она негромко. — Может быть, Лоринда тоже. Мне только жаль ее… По крайней мере, теперь о ней заботятся.

Казалось, что Лоринда после всего, что произошло, полностью выплеснула свой гнев. Она просто послушно ждала, пока ее поместят в камеру, и была совершенно безразлична к своей судьбе. В конце концов Джесси-Энн отказалась от обвинений, а позже психиатры сказали им, что Лоринда впала в детство. В то безмятежное время, когда отец не начал издеваться над ней. Теперь Лоринда жила счастливой жизнью ребенка в красивом саду вокруг старинного уютного дома. Их заверили, что она будет счастлива. Харрисон за все заплатил.

— Мои шрамы заживут, — сказала Харрисону Джесси-Энн. — Мне повезло.

И она знала, что это правда.

ГЛАВА 41

Гала лежала в шезлонге с подушками на веранде дома Фармингемской фермы. Она вытянула ноги и закрыла глаза, но не спала. Она была так счастлива и не хотела упустить этот прекрасный полдень. Она слышала взволнованный голос Джона, который доносился со стороны конюшни, где Харрисон и Маркус давали ему первый урок верховой езды на его новом пони, и она могла уловить запахи чего-то очень вкусного, готовящегося на кухне.

Она жила здесь уже два месяца, восстанавливая силы после падения. Наконец сняли гипс, и она начала приходить в себя. Но не совсем — поправила она сама себя. Она чувствовала себя новой Галой.

Сквозь прикрытые веки она видела бледную картину Гартвейта. Его мрачные серые террасы, груды шлака и сланцев, типичная картина городка, где добывают уголь. Она с печалью подумала о своей матери. Она только теперь поняла, как была привязана еще совсем молодой к такому непоседливому ребенку… Она снова вспомнила этот случай в школе с Вейном Брейсуэллом. Все прошло. Ушло сознание вины, что она не оправдала надежды матери, не поймала Вейна за руку, когда он падал. Все последующие годы юности, когда она плутала в поисках самой себя. Теперь она покончила с этим. Она была сама собой, независимо от того, звали ли ее Хильда, или Гала, или в будущем миссис Маркус Ройл.

Открыв глаза, она посмотрела на сад, полный цветов, чудесный старый итальянский фонтан, который Харрисон и Джесси-Энн купили в Италии во время второго медового месяца, как они говорили. Это была скульптура переплетенных в объятиях любовников с русалками и морскими раковинами внизу, через которые бежали тонкие струйки воды, как освежающий дождь в жаркий полдень. Недалеко от конюшни она видела, как Маркус седлал элегантную арабскую кобылу, которая была гордостью Джесси-Энн, Джона в плетеном седле на своем пони: шлем, небрежно отброшенный назад, новые кожаные сапоги, настоящие, ковбойские, с которыми он не расставался, надетыми на босые ноги.

Слава Богу, что Джон не пострадал в этой ужасной пытке с Лориндой. Но она никогда не привыкнет к длинному шраму на красивом лице Джесси-Энн, хотя казалось, что ни она, ни Харрисон не замечают его. Гала знала, что со временем он превратится в белую линию. Конечно же, счастье Джесси-Энн проистекало не от сознания ее собственной красоты, а от любви к Харрисону, к ее собственному сыну и новому ребенку, которого она ждала.

Да, это ее новая семья, думала Гала с удовольствием. Она любила этих людей, и они любили ее такой, какой она была. Это Джесси-Энн, та, на которую она старалась быть похожа с самого раннего детства, которая всегда вдохновляла ее, Каролина, которая помогла ей оценить саму себя, это была Даная, дорогая, чудесная Даная, которая и создала образ Галы-Розы, модели, чьи фотографии украшали обложки не менее шести основных журналов года… Хотя для Данаи это было не таким уж успехом. Она была всегда впереди, опережая всех в мире, со своим фотоаппаратом и Виком Ломбарди. Открытия Данаи — фотографии Галы, показанные повсюду, — были выдающимся успехом, завоевали похвалу своих собратьев фотографов, а также критиков и публики. Выставка ее фотографий побывала во многих больших городах, привлекая огромные толпы. Но Даная даже не остановилась оглянуться, что происходит. Она навещала Галу вместе с Виком в госпитале, и они поплакали друг у друга на плече, говоря, что это была ее вина, и обвиняя себя в случившемся, пока эта боль не покинула их. А затем Даная исчезла, ища счастье где-то.

— Привет, соня, — окликнул ее Маркус, тихонько подергивая за русые волосы. — М-м-м, я чувствую запах чего-то вкусного!

— Я тоже, — поддакнул Харрисон, следуя за ним.

— Я тоже! — воскликнул Джон, бросаясь за ними на веранду.

— Мне кажется, что что-то подгорает, — сказал Харрисон появившейся в дверях Джесси-Энн с виноватой улыбкой на губах. Фартук подчеркивал ее округлившийся животик, щеки пылали, и волосы были растрепаны.

— Это яблочный пирог, — сказала она. Они уже явственно чувствовали запах.

— Я забыла сказать вам, что раньше никогда не пекла.

И Гала подумала, что это смех ее семьи — самый приятный звук, который она когда-либо слышала.

ГЛАВА 42

— Знаешь что? — спросил Данаю Вик в баре отеля «Раффл» в Сингапуре. — Жизнь — это тебе не кино.

Она смотрела на симпатичный отель, построенный в стиле старых романтических фильмов, где бушевали страсти всех народов от шпионов и двойных агентов до великолепных, красивых и опасных женщин, целящихся из пистолетов с рукоятками, украшенными жемчугом, и торгующих своей любовью… Это было место, где легко можно повстречать Хэмфри Богарта и Сиднея Гринстрита, Лорен Бейкол и Ингрид Бергман…

— Разве я не выбираю для тебя самые лучшие места в мире? — ухмыляясь, спросил Вик.

— Да, — призналась Даная. — Здесь, конечно, получше, чем там, где мы были в последний раз; кажется, это был какой-то бордель, если я не ошибаюсь.

— Ну, я не то чтобы ошибся, — он пожал плечами. — Хотя, может быть, красный и золотой декор и голые красотки на его фоне могли бы дать нам что-то новое. Но ты должна признать, что кровати там были намного удобнее, чем тот гамак с москитной сеткой, где мы снимали недавно.

— Да, я за удобства, — с чувством проговорила она. — С кондиционером, уютной кроватью, горячей ванной…

— С обедом при свечах, с бутылкой хорошего вина или лучше с двумя…

— Я вся в шелках, надушена, на высоких каблуках… — В тон ему продолжала мечтать Даная, улыбаясь.

— Ты все еще кажешься мне хорошенькой, — сказал он. — И мне нравится твоя новая стрижка. Вообще-то ты мне нравишься в любом виде, Даная Лоренс, с длинными волосами, с короткой стрижкой, и в шелке, и в сафари… Я люблю тебя всякой…

Даная довольно хмыкнула, взъерошив свою новую стриженую головку, и сказала:

105
{"b":"93575","o":1}