ЛитМир - Электронная Библиотека

4

Радал Скеари

… представление о Системах Контроля закладывает в миропонимание человека такие понятия, как «господство» и «рабство», потому что люди, принимающие на веру существование Систем, тем самым добровольно лишают себя Свободы Выбора. Всё предопределено, всё решено заранее. Именно поэтому мы с негодованием отвергаем факт существования Систем; наша первоочередная задача — сохранение полной Свободы Воли ваших Граждан.

Хуро Наолэ. Из «Обращения к Свободным Гражданам».
Из библиотеки Реджинальда Адветон-Вэн

— Хе-э-э-э-эй! Тяни, тяни!

Солнце ещё не обжигало, но утренняя роса уже сошла на нет под его лучами. В ботинок забился камушек, ногу натирало, но останавливаться было никак нельзя, потому что если остановишься — расплескаешь воду. Хатра не рассердится, она не умеет сердиться, но расстроится.

— Хе-э-э-э-эй!..

Тяжело. Но хотя тебе всего-то десять лет, ты мужчина. И ты должен идти первым, налегая изо всех силёнок на ремённую постромку, и тянуть, тянуть, тянуть неподъёмную бочку в гору. Десять раз за день. Привыкай, малыш, жизнь не сахарная лепёшка, так у всех.

Сестра, привычно упираясь ладонями в отполированный тысячами прикосновений бок бочки, в этот раз толкает и страхует. Если что, сумеет удержать. Радал, было дело, споткнулся, но тут же потянул с удвоенной силой. Вот и подъём стал не таким крутым, и камушек сам из ботинка выскочил, почти пришли.

Они с сестрой были Водовозы.

Вся их семья испокон века зарабатывала одним и тем же способом — возили целебную воду для туристов, приезжавших в Эбро отдохнуть и полечиться. Радал понятия не имел, от каких болезней помогает эта самая вода, и он, и семья пили её всю жизнь — и точно так же, как и все, болели и в свой срок уходили с этой земли. Глупо думать, что вода лечит. Но если платят, что ж не возить?

Воду подавали на гору в особых бочках из родников внизу. Бочки делали ещё дед и прадед Радала. Дубовые, самшитовые, липовые дощечки подбирались особым образом, стягивались тонкими железными обручами. Запах дерева, конечно, через столь долгое время стал неразличим, но умная Хатра вспомнила, что мать кидала в бочонки ароматные свежие щепочки — и вода начинала пахнуть чистым деревом.

— Ах, шэн… — говорили друг другу изысканно одетые дамы, передавая по кругу глиняную кружку с водой, — До чего приятный аромат!.. Где, ну где ещё, кроме Эбро, попробуешь такую прелесть? А как она бодрит!.. Я просто чувствую, как во мне прибывают силы!

Радал стоял за бочкой, глядя, как дамы, переговариваясь, уходят по узкой улочке вниз, в сторону гостиниц. Откуда дамам было знать, что такое Эбро? Не тот Эбро, о котором толковали рекламные листы, а другой — настоящий?

Солнце начинает припекать, народу становится всё больше, вода уже потеплела, Хатра наливает последнему желающему кружку. Потом они подтаскивают тележку с бочкой к специальному жёлобу, выбивают пробку — и непроданная вода стекает вялой струйкой вниз.

— Пойдём, — велит сестра.

* * *

День за днём одно и то же. Гора, бочонок с водой, сбитые ноги, пыль, солнце, сиреневые зонтики покупательниц, бесконечные глиняные кружки, и снова — дорога, пыль, жара, запах свежего дерева, каменный жёлоб мостовой…

Радал не умел жаловаться. Хатра тоже не умела, да и некому им было жаловаться. Пятнадцатилетняя девчонка, десятилетний пацан, в одночасье лишившиеся обоих родителей, они должны были ещё быть благодарны общине, которая их не прогнала прочь, а разрешила работать.

Дом, в котором жила их семья, конечно, тут же отобрали. Но Радалу и Хатре остался просторный сарай, в котором хранились бочки, и сами бочки, и тележка. Это было уже немало, если принять во внимание нравы, царившие в Эбро.

Поначалу, конечно, оказалось тяжело, но они быстро освоились. Хатра занавесила в сарае угол, получилась почти настоящая комната, где земляной утоптанный пол приятно холодил босые ноги, а под потолком, на потемневших балках, иногда устраивали ночёвки летучие мыши.

Они не жаловались.

Молчаливая, худая девушка с обветренным, некрасивым лицом и тощий мальчишка. Они были нужны разве что друг другу, но показывать чувства всё равно толком не научились. Очень редко Хатра вспоминала, что брата можно потрепать по волосам, обнять; она любила его, но выразить это не умела.

* * *

Под потолком царила непроницаемая тьма, даже балок не было видно, за стеной бубнили голоса, лениво тёкшие в тёплом, южном воздухе, и Радал, лёжа на своей постели, слушал их и смотрел в темноту. Рядом — руку протяни — на полу спала Хатра, а он лежал и думал про одно и то же. Если их прогонят из сарая, то идти будет совсем некуда. А могут… ой как могут…

Вся жизнь была, от и до, подчинена общине. Община решала, в какой цвет в этом году красить одежду, какие цветы сажать у домов, как оформлять фасады, во сколько вставать и во сколько ложиться… чтобы туристы, увидев опрятный горный городок, всегда могли сказать своё неизменное:

— Ах, шэн… Эбро очарователен! Впервые за двадцать лет зелёный сезон…

Знали бы вы, как он обходится другим, этот сезон!.. Не ты, дорогой турист, стоял в очереди у баков — краску смывать с рабочего платья и потом по-новому красить. Не ты ночами моешь щётками мостовые. Не ты тащишь бочку с водой в гору. Не ты ночами простаиваешь у плиты, готовя изысканные блюда, не ты под проливным дождём ночью везёшь из долины продукты для этих блюд, не ты, не ты…

Это всё делается для тебя, но не тобой.

А ты утром выйдешь на сверкающую чистотой улочку, вдохнёшь горный воздух, пропитанный ароматом накциний, и скажешь своё неизменное «ах, шэн». И пойдёшь по улочке вверх, где в маленьком ресторанчике уже ждёт тебя горячая рыба, испечённая на углях, зелёное яблочное вино, обязательные колбаски, варенные в масле, свежая зелень и мандарины в сахаре, на сахарной же лепёшке — десерт.

Радал перевернулся на бок, подложил под щёку ладонь. Скорее бы зима! Зимой легче. Зимой можно ходить в школу (разрешили, спасибо), можно вставать попозже, а не затемно, можно даже иногда поиграть с другими ребятами. Не со всеми, конечно, но хоть с кем. И не будет, вернее, почти не будет этой проклятой бочки с водой и пыльной дороги. В его маленьком мире, мире десятилетнего мальчишки из самых низов, было очень мало светлого, зато в избытке монотонный труд и усталость. Незримая обречённость и безнадёжность присутствовала во всём, что его окружало. Сестра уже почти смирилась, а он пока был слишком мал, чтобы познать смирение.

* * *

Бесконечная темнота. Голоса за стенами стихли — новые хозяева их старого дома закончили вечернюю беседу и ушли спать. Радал лежал и тихонько грезил, бездумно глядя в темноту над головой. Сон всё никак не шёл, а дневная усталость смешивала сон и явь воедино, и мальчик уже не понимал, спит он или нет.

Под потолком вспыхнула слепящая, яркая точка, которая лениво двинулась куда-то в сторону. Потом ещё одна. И ещё… Точки образовывали узор, сложный, похожий на перевёрнутые пирамидки, сплетающиеся друг с другом, и Радал подумал, что, наверное, он всё-таки уже спит и видит сон. Чудесный сон, яркий и новый, особенно в сравнении с окружающей ветхостью. Конечно, этого всего не могло быть на самом деле, потому что такого не бывает… Радал заворожённо смотрел на мерцание в темноте и вдруг услышал шёпот Хатры:

— Да, небесный… я здесь… Не сон!

— Хатра, — шёпотом же позвал Радал, — что это?

— Ты… ты видишь? — поражённо спросила она.

— Ага. Красиво как, — с восторгом прошептал Радал. — А что это такое?

Хатра легко поднялась с пола и села рядом с братом.

— Это счастье, — серьёзно сказала она. — Теперь мы сможем уйти туда вместе. Слава богу, Ради, слава богу… Я не могла уйти, потому что тогда мне пришлось бы бросить тебя. А я не могла.

12
{"b":"93836","o":1}